Рано утром она вычистила самовар, вскипятила его, бесшумно собрала посуду и, сидя в кухне, стала ожидать, когда проснется Николай. Раздался его кашель, и он вошел в дверь, одной рукой держа очки, другой прикрывая горло. Ответив на его приветствие, она унесла самовар в комнату, а он стал умываться, расплескивая на пол воду, роняя мыло, зубную щетку и фыркая на себя.
За чаем Николай рассказывал ей:
– Я занимаюсь в земской управе очень печальной работой – наблюдаю, как разоряются наши крестьяне…
И, улыбаясь виновато, повторил:
– Люди, истощенные голодом, преждевременно ложатся в могилы, дети родятся слабыми, гибнут, как мухи осенью, – мы все это знаем, знаем причины несчастия и, рассматривая их, получаем жалование. А дальше ничего, собственно говоря…
– А вы кто – студент? – спросила она его.
– Нет, я учитель. Отец мой – управляющий заводом в Вятке, а я пошел в учителя. Но в деревне я стал мужикам книжки давать, и меня за это посадили в тюрьму. После тюрьмы – служил приказчиком в книжном магазине, но – вел себя неосторожно и снова попал в тюрьму, потом – в Архангельск выслали. Там у меня тоже вышли неприятности с губернатором, меня заслали на берег Белого моря, в деревушку, где я прожил пять лет.
Его говорок звучал в светлой, залитой солнцем комнате спокойно и ровно. Мать уже много слышала таких историй и никогда не понимала – почему их рассказывают так спокойно, относясь к ним, как к чему-то неизбежному?
– Сестра моя сегодня приедет! – сообщил он.
– Замужняя?
– Вдова. Муж у нее был в Сибирь сослан, но бежал оттуда и умер от чахотки за границей два года тому назад…
– Она моложе вас?
– Старше на шесть лет. Я ей очень многим обязан. Вот вы послушайте, как она играет! Это ее пианино… здесь вообще много ее вещей, мои – книги…
– А она где живет?
– Везде! – ответил он, улыбаясь. – Где есть нужда в смелом человеке, там и она.
– Тоже – в этом деле? – спросила мать.
– Конечно! – сказал он.
Он скоро ушел на службу, а мать задумалась об «этом деле», которое изо дня в день упрямо и спокойно делают люди. И она почувствовала себя перед ними, как перед горою в ночной час.
Около полудня явилась дама в черном платье, высокая и стройная. Когда мать отперла ей дверь, она бросила на пол маленький желтый чемодан и, быстро схватив руку Власовой, спросила:
– Вы Павла Михайловича мама, так?
– Да, – ответила мать, смущенная ее богатым костюмом.
– Я вас такой и представляла себе! Брат писал, что вы будете жить у него! – говорила дама, снимая перед зеркалом шляпу. – Мы с Павлом Михайловичем давно друзья. Он рассказывал мне про вас.
Голос у нее был глуховатый, говорила она медленно, но двигалась сильно и быстро. Большие серые глаза улыбались молодо и ясно, а на висках уже сияли тонкие лучистые морщинки, и над маленькими раковинами ушей серебристо блестели седые волосы.
– Есть хочу! – заявила она. – Теперь бы чашку кофе выпить…
– Сейчас я сварю! – отозвалась мать и, доставая кофейный прибор из шкафа, тихонько спросила: – А разве Паша говорил обо мне?
– Много…
Она вынула маленький кожаный портсигар, закурила папиросу и, расхаживая по комнате, спрашивала:
– Вы сильно боитесь за него?
Наблюдая, как дрожат синие языки огня спиртовой лампы под кофейником, мать улыбалась. Ее смущение перед дамой исчезло в глубине радости.
«Так он обо мне рассказывает, хороший мой!» – думала она, а сама медленно говорила: – Конечно, – нелегко, но раньше было бы хуже, – теперь я знаю – не один он…
И, глядя в лицо женщины, спросила ее:
– А как ваше имя?
– Софья! – ответила та.
Мать зорко присматривалась к ней. В этой женщине было что-то размашистое, слишком бойкое и торопливое.
Быстро прихлебывая кофе, она уверенно говорила:
– Главное, чтобы все они недолго сидели в тюрьме, скорее бы осудили их! А как только сошлют – мы сейчас же устроим Павлу Михайловичу побег, – он необходим здесь.
Мать недоверчиво взглянула на Софью, а та, поискав глазами, куда бы бросить окурок папиросы, сунула его в землю цветочной банки.
– Портятся от этого цветы! – машинально заметила мать.
– Извините! – сказала Софья. – Николай тоже всегда говорит мне это! – И, вынув из банки окурок, она выбросила его за окно.
Мать смущенно взглянула в лицо ей и виновато проговорила:
– Вы извините меня! Я это так сказала, не подумав. Разве я могу учить вас?
– А почему и не учить, если я неряха? – отозвалась Софья, пожав плечами. – Готов кофе? Спасибо! А почему одна чашка? Вы не будете пить?
И вдруг, взяв мать за плечи, привлекая к себе и заглядывая в глаза, она удивленно спросила:
– Неужели вы стесняетесь?
Мать, улыбаясь, ответила:
– Только что я вам насчет окурка сказала, а вы меня спрашиваете – не стесняюсь ли!
И, не скрывая своего удивления, она заговорила, как бы спрашивая:
– Вчера к вам приехала, а веду себя как дома, ничего не боюсь, говорю что хочу…
– Так и нужно! – воскликнула Софья.
– У меня голова кружится, и как будто я – сама себе чужая, – продолжала мать. – Бывало – ходишь, ходишь около человека прежде чем что-нибудь скажешь ему от души, а теперь – всегда душа открыта, и сразу говоришь такое, чего раньше не подумала бы…
