Позднее Елизавета Юрьевна напишет в своих воспоминаниях: «За плечами было только 14 лет, но жизнь того времени быстро взрослила нас. Мы пережили японскую войну и революцию, были мы поставлены перед необходимостью спешно разобраться в наших детских представлениях о мире и дать себе отчет, где мы и с кем мы. Впервые в сознание входило понятие о новом герое, имя которому «народ». Единственно, что смущало и мучило, – это необходимость дать ответ на самый важный вопрос: ссВерю ли я в Бога? Есть ли Бог?”».
1915 год… Итак, семь лет – эпоха для души, мучительное изживание жизни в рождение.
Вышла замуж за человека, который, казалось, должен повести, но он медлил – осматривался, улыбался, каламбурил. А ей, с ее горячностью, нужна была ясная мужественность, нужен был путь.
Вот показалось, что земля – выращивание ее плодов, срастание с циклом ее жизни – даст это направление-смысл.
Зима – подспудное, подснежное томление жизни;
весна – посев саженцев, семян – прорастание зародышей жизни;
лето – рост, вызревание плодов, ох, как много работы в том, чтобы направить этот рост на плодоношение;
и, наконец, осень – собирание плодов.
И еще раз, и еще раз. Круги, круги. Нет здесь воли. А нужен путь.
Родила дочь. Что может еще больше сделать человек, женщина? Выносить и родить живую жизнь! Вот и дело в жизни, вот и путь: кормить, одевать, заботиться. А как ответить на ее будущий вопрос: «Зачем все?»
Опять нет воли, гриб на чужой жизни.
Все было испробовано, ко всему пригляделась: и к теософии, и к простоте труда, и к новоязычеству символизма. Ничто не подошло само по себе.
Вот я просил Бога:
– Что ты хочешь знать?
– То самое, о чем просил.
– Выскажи это кратко.
– Бога и душу.
В страшные годы Мировой войны Елизавета Кузьмина-Караваева пишет стихи-исповедь, которые складываются в книгу. Называет она ее «Руфь». Книга о выборе пути, даже не о выборе, а потом и кровью его добывании…
Но обратимся сначала к библейской «Руфи».
Моавитянка Руфь, вдова сына иудейки Ноэмии, следует за свекровью, возвращающейся на Родину. Идет в землю, бывшую чужой, но тайной брака ставшей ей Родиной.
И «пришли в Вифлеем в начале жатвы». А потом – послушание и труд на жатве. Завершением этого становится брак Руфи и Вооза, родственника Ноэмии, брак, который принесет иудеям отца царя Давида.
А теперь «Руфь» Е. Кузьминой-Караваевой[1].
Первое стихотворение – мучение от непривязанности к миру:
(реминисценция ко второй Родине Руфи – Израилю); ужас перед личной и мировой греховностью:
Но необходимо найти образ своего проживания времени этой жизни.
Как? Принять или отвергнуть этот смрадный мир? А может быть, и не принять, и не отвергнуть, но преобразить? По слову Божьему. Тогда видимой станет и дорога:
Только на пути к Богу (народу Божьему у Руфи) становится осмысленно-ответственной жизнь здесь. Тема пути и зрелости его избирания продолжается в следующем стихотворении.
Ощупью, сбивая в кровь руки и ноги, царапая тело, человек «звериной тропой» пробивается к «седой воде залива» полноты соединения с Богом. Позади – нива пережитого, на которой созрели колосья жатвы – жатвы духа.
(Моавитянка Руфь также соединяется с народом иудейским после жатвы.)
Полнота соединения дается через принятие креста. Путь Руфи– путь перекрещение ее воли и воли Господа: упорство в следовании за свекровью, а потом, в земле обетованной смиренное следование советам старшей. Принятие креста разрешает и роковой вопрос о сочетании небесного и земного времен. Крест приносит полноту времени – каждый миг сей жизни включая в безвременное:
