- Ос-с-тавь м-меня в… в… в покое! С-самое г-гнусное т-там - не на ч-чем п-повеситься! И нечем п-перерезать себе г-г-глотку!
- Не надо так. Ты же все выдержал, ты молчал.
- Я н-не молчал! Я г-говорил н-не останав… навлива…ваясь.
Я слушал их и не понимал: что же все-таки произошло? Рассказал Моргот про Макса или нет?
Когда от литра водки осталась треть, Моргот перестал заикаться и размяк, а Макс, совсем пьяный, все пытался его успокоить.
- Макс, я н-ничтожество. Я п-полное ничтожество! - язык у Моргота заплетался не столько от заикания, сколько от водки. - Ты… ты п-представить с-себе не можешь…
- Да ты герой, Морготище, пойми ты!
- Я с-сломался сразу, Макс. Меня еще б-бить т-толком не н-начали, а я уже с-с-сломался. Макс, они с-смеялись н-н-на-надо мной…
- Перестань. У тебя низкий болевой порог, ты же сам говорил.
- К-кого это интересует?
- Это меня интересует. Я… я думал, ты не выдержишь, - Макс всхлипнул, и голос его задрожал. - Морготище, я по ночам все булочки вспоминал, которые у тебя отбирал на переменах. Я спать не мог. Если бы можно было все вернуть, я бы… я бы никогда… я бы никогда тебя не обидел. Даже если бы ты не выдержал, я бы тебя не осуждал, понимаешь? Я ночами все представлял, как эти булочки тебе отдаю. Я тогда еще не знал, что ты ничего не сказал. И все равно… Ты самый верный друг, Морготище…
- П-перестань. Я с-себя с-спасал, не т-тебя… Если бы я х-хоть п-полс-слова… М-меня б-бы не выпустили…
И эти слова Моргота я тоже не знал как истолковать. Если он спасал себя, а не Макса, значит, он Макса выдал? И за это его выпустили? Я не понимал Макса, его уверенности в Морготе.
Макс взял его за запястье, пристально посмотрел и осторожно опустил руку Моргота ему на колени. Потом взял бутылку и отхлебнул прямо из горлышка.
- Надо врача, обязательно, - сказал он, выдыхая.
- Н-не надо. Я н-не хочу. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел… с-следы еще остались… Я их мочалкой тру, а они не с-смываются…
- Зачем?
- Я не хочу… чтобы кто-нибудь в-видел.
- Я убью их всех, ты понял? Я их всех убью! Они больше никогда не будут смеяться! Никогда! - Макс лил пьяные слезы и стучал кулаком по столу.
Только когда от литра осталось всего ничего, Макс наконец решился спросить Моргота:
- Послушай, не сердись на меня… Скажи, ты видел Стасю?
- Д-да, - нехотя ответил Моргот и опустил глаза.
- Как она? - Макс спросил это шепотом и замер с открытым ртом.
- Я… Я не знаю… Я не помню… Я п-почти ничего н-не помню…
Моргот вдруг снова закрыл лицо руками. Я думал, он плачет, но я ошибся. Когда он, примерно через минуту, опустил руки на колени, лицо его было покрыто красными пятнами, нездоровыми, неестественными.
Стася вздыхает в ответ на мой вопрос.
- Да, я видела его там. Я не знаю, зачем они это устроили. Это не выглядело, как очная ставка. Мне кажется, они хотели мне этим что-то сказать, как-то задеть меня, что-то шевельнуть во мне. Они не знали, кому я передала документы, и, наверное, подозревали и Моргота тоже. Может быть, они думали, будто он что-то значит для меня. Я не знаю.
Она отводит глаза, и по ее плечам пробегает дрожь. Они проверяли, не его ли она покрывает, - по ее лицу они, я думаю, определили это очень быстро.
- Мне неприятно об этом говорить. Они превратили его в ничтожество. Он плакал и умолял, плакал и умолял… Он ползал на коленях. Он упал в обморок на пороге камеры для допросов, я даже не сразу поняла, что это он. Да, конечно, то, что с ним делали, было очень жестоко, меня они так не мучили: боялись, что у меня не выдержит сердце. Но… Он совсем потерял человеческий облик. И он непрерывно говорил. Он надеялся, что этим может вымолить у них снисхождение. Они заставляли его вспоминать наши встречи по минутам, и он вспоминал их по минутам. Они проверяли его показания по нескольку раз - не собьется ли он. И он не сбивался, я даже не думала, что человек может запоминать такие подробности. Он выложил им про меня все: и что знал, и о чем догадывался. Он дословно повторял наш разговор о документах, о том, что я хочу передать их Сопротивлению. И разговор о секретном цехе, самый первый разговор, после ссоры Виталиса с дядей Лео…
Я молчу, и она смотрит на меня так, словно я ее осуждаю. И хочет как-то оправдаться.
- Он предал меня, понимаете? Он предал меня, он снова думал только о себе! Я понимаю, я не имею права его осуждать. Кто я для него? Почему он должен был молчать ради меня? Но я не могу ему этого простить. У меня не хватило сил его жалеть, он был отвратителен, мерзок, он оказался настолько слабым, настолько бесхребетным существом, что не заслуживал даже жалости! Если бы он знал хоть что-нибудь о Максе, если бы он хоть раз встретил меня с ним, или услышал телефонный разговор, или… Я приходила в ужас от этой мысли: а вдруг Моргот подглядывал за мной? Вдруг он видел Макса? На мое счастье, он никогда его не видел… Он догадывался, что у меня кто-то появился, и об этом говорил тоже. Но он не знал, кто это. И, наверное, сожалел, что не знает.
- Моргот учился с Максом в одном классе, - помолчав, тихо говорю я. - Он был его лучшим другом…
