И весь зал вскочил на ноги, разразившись аплодисментами, одобрительными выкриками и смехом, волкопарни подвывали, птицедевы щебетали, подскакивая от возбуждения. На сцену вылетел конферансье и тоже нарочито громко захлопал.
Хайнтка повернулась, чтобы уйти, но потом опять подошла к микрофону и, глядя прямо на Кошку, сказала:
– По крайней мере один из вас точно понимает, что я имею в виду.
И ушла.
Конферансье, снова завладев микрофоном, склонился к стойке – так, будто собирался пуститься с нею в пляс.
– Чудесно, не пра-а-авда ли? Рядовой Хайнт, друзья мои, совесть Аверна! Уверен, вы так же, как и я, хотели бы поджечь этот город, а потом убивать и грабить. Но перед этим, дамы и господа, непременно послушайте наш главный номер – Невинную Дженни! Она так чиста и проста, так восхитительно лишена каких бы то ни было мыслей и желаний, что прямо сквозь нее течет музыка сфер – в кишочки, вверх через грудь и прямо через губы, которые в обычное время не издают ни звука. И вот она здесь – спешит поделиться с нами своим чу́дным, чуде-е-есным даром!
На сцену нетвердой походкой вышла то ли русалка, то ли нимфа, то ли хульдра, а может, даже тилвит-тег. Лицо ее было лишено всякого выражения и отпечатка личности; судя по тому, как ее толкали и тыкали два вооруженных дубинками черноволосых гнома, у нее почти или совершенно отсутствовала собственная воля. Одно из тех злосчастных созданий, которые родились без души, вот только в ее тело не пересадили подменыша. Дженни была облачена в яркое лазоревое платье.
– Чтобы спеть в полную силу, Дженни нужно полностью освободиться от бремени! – Лошадиный череп похотливо задергался. – Если вы улавливаете, о чем я. А, вижу, что удавливаете. Господа, если не сложно…
Гномы торопливо расстегнули платье, и Невинная Дженни осталась в белых трусиках и лифчике. Ноги ее были покрыты синяками, плоть из-за недостатка движения болталась. Но зрители тем не менее захлопали и заулюлюкали.
– А теперь пой! – приказал конферансье.
Невинная Дженни затрясла головой, глядя прямо перед собой, будто корова. В глубине ее тела зародилось сияние, которое росло, росло, и вот уже всю Дженни охватило священное пламя авена. Она грациозно вытянула руку и запела невозможно чистым голосом:
И снова царапающий звук. Оторвав взгляд от Дженни, Кошка безо всякого удивления поняла, что к ним присоединились Мейв, Дейдре и Эшлин. Теперь в сборе были все женщины-пилоты, кроме Сирше.
– Как в старые добрые времена, – пробормотала Кошка, припоминая судилище, которое они ей устроили, и гадая, что летчицы затеяли теперь. Повернувшись к Изольде и Сибил, она сказала: – С вами, ребята, я обошлась по-доброму.
– Ты проявляла милосердие и снисхождение и давала нам денег, – отозвалась Изольда. – Это не одно и то же. Мы презирали тебя за это.
– Теперь ты знаешь, – добавила Сибил.
Кошка повернула голову, высматривая выход. Но зал был битком набит, столики стояли так плотно, что мимо них невозможно было протиснуться. Хотя трем подошедшим последними летчицам это почему-то не помешало.
Она снова повернулась. Никто из них не слушал певицу.
Все уставились на Кошку. Будто волчицы.
Глядя Кошке в глаза, Эшлин сказала:
– Ни о чем не хочешь меня спросить?
– Во имя всего святого. Ладно, спрошу. Как ты выбралась из Стеклянной Горы?
– Дура! – Лицо у Эшлин было жестоким и холодным. – Из Стеклянной Горы нельзя выбраться.
– Живой, – подхватила Дейдре.
– Нельзя выбраться из Стеклянной Горы живой, – жестко добавила Мейв. – Я права, девочки? – (Над столиками пронесся одобрительный шепот.) – Вы знаете, что права.
Все подозрительные детали, которые уже некоторое время занимали Кошку, сошлись воедино. Она схватила за руку Изольду, которая сидела ближе всех.
Пальцы прошли прямо сквозь запястье, будто там и не было ничего.
Остальные летчицы мерцали во тьме. Как же она сразу не поняла, что это бестелесные духи? Как не заметила, что ни Сибил, ни Изольда ни разу к ней не прикоснулись? Что во время совместных посиделок они только делали вид, что глотают, а бокалы оставались полными?
