Он снова, как и когда-то давно, оказался у ручья. Маленький и смешной. С пухлыми щеками. А отец сидел позади него и крепко прижимал к груди, но не сильно, чтобы не сделать больно.
Но лишь мгновение.
Потому что они, все же, сидели на ступенях дома.
Уже не отец и сын.
А двое мужчин. Каждый со своей собственной историей. Собственными демонами, с которыми приходилось бороться. И с собственными ошибками, которые каждый из них успел совершить.
Ардан рассказал и о Миларе. И о Тесс. А Гектор курил и слушал.
Просто слушал.
— Это хорошая жизнь, сын, — произнес он наконец, когда Ардан замолчал.
— Да, — Арди посмотрел перед собой и увидел маленький комочек, почти утонувший внутри черной кляксы.
Кляксы, которая не исчезла внутри груди Ардана, но стала пусть и немногим, но меньше.
— Хорошая, — протянул Ард и добавил в пустоту. — Я скучаю по тебе, отец.
— И я по тебе, сын, — произнес Гектор откуда-то издалека. — Но мы встретимся вновь…
— На тропах Спящих Духов, — закончил за него Ардан и поднялся на ноги.
Опираясь на свой посох, молнией пронзавшей белоснежный свет, канатом уходящей куда-то вглубь бескрайнего пространства, он подошел к маленькому комочку.
Тот лежал посреди холодных камней и тонул внутри мрака.
— Ты расскажи ему, ладно? — попросил Ардан, склонившись над комочком. — Расскажи то, что я рассказал тебе. Про матушку и прадедушку. Про таверну госпожи Бейрег и про Эвергейл. Хорошо?
— Хорошо, сын.
— И попроси… попроси его, чтобы он нашел в себе силы. Ради мамы. Ради брата. И ради себя самого. Ему они понадобятся.
— Обязательно, — кивнул Гектор.
Ардан еще раз посмотрел на комок, сотканный из нитей Лей. Посмотрел на самого себя. Лежавшего в пещере Эргара и постепенно отказывающегося от жизни.
Уравнения Паарлакса ведь действительно сохраняли симметрию в обе стороны…
Ардан хотел дотронуться до этого комочка. Дотронуться до самого себя. Рассказать, что все будет в порядке. Настолько, насколько это возможно. Рассказать о хорошем и плохом. Поведать о многом. И, может даже, рассказать о цветах, которые по весне можно встретить у ручьев… ведь так пахла Тесс.
Он бы, наверное, сумел отыскать её снова. Все поменять и отыскать снова.
Но…
«
— Я пойду обратно, отец, — Ардан отошел назад от комочка.
— Это лишь твой выбор, сын. Твой и ничей больше.
— Да… меня ждут, — юноша повернулся и посмотрел на отца. Вернее, на всполохи Лей, которые застыли посреди белоснежного света. — Прощай, отец.
— НЕТ! — выкрикнула Лея, но было уже поздно.
Посох Ардана, окутанный осколком имени льда, расколол стеклянную сферу, и очищенная Лей хлынула внутрь ветки из древнего дуба, ровесника и свидетеля истории расы Матабар. Ардан, находясь в воздухе, не соприкасаясь с землей, не имел возможности заземлить Лей, так что та не ударила по нему, а лишь растворилась. Растворилась в единственно возможном очаге, куда хлынула бездонным, сокрушительным потоком.
Осколок имени Льдов и Снегов на навершии посоха заполнился светом и Ардан, раздувая его своим разумом и волей, приземлился на заиндевевшую траву и ударил посохом о землю.
И все вокруг заледенело. Снежные узоры, преображаясь в фигуры птиц и зверей, покрывая стены и почву, зазмеились вокруг центра, коим предстал Ард и его посох. Юноша поднял верного спутника и ударил еще раз. Земля под его ногами преобразилась встревоженной поверхностью озера.
Рябь, проходя по узорам, заставляла те трескаться и вот уже грот заполнился ледяными зверями. Те наскакивали на огненный клинок. Разбивали его когтями. Терзали клыками. Резали острыми крыльями.
Сотни острых, длинных сосулек-копий устремились в сторону профессора и, сгорая в кровавом пламени, освобождали место своим копиям.
Лея сделала шаг назад. Треснул медальон на её шее, рассыпались в кристаллическую пыль накопители в кольцах. Ардан же, чувствуя, как сгорает Лей внутри посоха, взмахнул им и произнес слово.
С его губ сорвалась стужа. Вьюга, которую не знала Метрополия. Никогда не видела, как порой заметает горные пики, когда и собственного носа не видно. Вот только вместо снежинок внутри вьюги искрились льдинки.
Они пронеслись по гроту стесывая все, что можно было стесать. А когда вьюга улеглась, то на земле, булькая кровавой пеной, посреди железных обломков и искрящих, оборванных кабелей, лежало то, что осталось от профессора Леи.
