— И вас заточили в темницу, а Фае исчезли с материка, потому что… вы отдали сержанту и его людям пламя.
— Если быть точным, то помог им одолеть свою сестру, которая стерегла пламя.
Ардан понятия не имел, говорил ли аристократ Фае правду или нет.
— Почему?
Сидхе ответил не сразу. Он, так же как и Ард, качая ногами в воде, смотрел на небо. Там, на востоке, брезжил золотистый, пылающий рассвет.
— Знаете, Ард, в чем проблема историков? Вы можете потрогать научные достижения, зарытые в землю. Вы можете пронести сквозь года исследования Лей-полей, скорости распространения световой волны… ускорение свободного падения навсегда запечатлено в сотнях опубликованных исследований и где-нибудь в старом монастыре наверняка спрятаны зарисовки монахов, вскрывавших ради знаний тела своих братьев.
— И? — нахмурился Ардан.
— И то, что вы не сможете потрогать сострадание, — Сидхе провел ладонью над водой, будто опасаясь, что если дотронется до неё, то весь канал Маркова вскипит и испариться. — Не сможете отыскать в земле размышления простого человека о том, что его сосед, который выглядит иначе, говорит на другом языке и молится другому богу, такой же, как и он сам. Сосед просыпается, борется с проблемами, любит своих детей и пытается построить для них лучший мир. Он боится. Ему больно. Он любит. Ему тоскливо. Все это вы не потрогаете. Все это вы не сохраните. Наука сохраняет лишь то, что можно потрогать. Что можно увидеть сквозь время. Но я скажу так. Все, что можно потрогать, все, что можно увидеть, имеет, по сути, столь же великое значение, как искра над костром. Вот она есть. Вот её нет. А душа, друг мой, душу вы не увидите. Душу вы не потрогаете. И упавшую слезинку матери сквозь время не пронесете, и прозвучавший смех детей в банку не запрете, рукопожатие отца потомкам не передадите, а стук сердца того, кто лежит с вами на одной кровати, столь же мимолетен, как вся ваша жизнь. И этого не увидят историки, не вычислят ученые, лишь, может, поэты попытаются оставить. В песнях. В картинах. В книгах. В поэмах. В скульптурах. Может быть, что и в мечтах. Так что вот вам мой вопрос, юный Говорящий, что важнее для человека — умение считать звезды или стремление их достичь?
Ардан смотрел на тот же рассвет, на который смотрел Сидхе, но, кажется, видел нечто иное.
— Я не знаю, — ответил он.
— И я не знаю тоже, — произнес его собеседник. — Но то, что я знаю, Ард, что может, когда-нибудь, это выяснят люди. Может когда доберутся до других звезд. Может когда покинут нашу галактику… — Сидхе снова провел ладонью над водой. — Так странно, юный друг. Я видел, как эта земля рождалась из пламени, из которого родился и я сам. Такая хрупкая. Такая мимолетная. Как видение. Как иллюзия. Как…
— Рассвет, — прошептал Ардан. — Потому что рассвет, хоть где-то, но есть всегда, так?
— Наш рассвет, — кивнул Сидхе. — Но на других планетах, наверное, другой рассвет. И другие истории. В которым не будет места нам. И люди, когда-то, туда уйдут. А мы останемся здесь одни. Забытые. Брошенные. Ведь если никто не смотрит на рассвет, не любуется им, не согревается в его лучах, то тогда зачем вообще нужен рассвет?
— Я не знаю, — повторил Ардан. — Вы ведь не скажете, почему отдали Мендере пламя?
— Я уже ответил вам, Ард. Так, как сумел. Теперь ваше решение.
— И не скажете, почему решили забрать?
— Потому что, если оно останется среди людей, то… когда настанет час, не останется самих людей.
Ардан посмотрел на свечу в своих руках. Или же правильно будет сказать, на Пламя Сидхе. Источник безграничной Лей, который изменил ход Войны Рождения Империи. Артефакт, в числе других, спрятанный Арором в подполе ветхого сарая.
Арди подкинул свечу, поймал и поставил рядом с собой. Подальше от себя и поближе к Сидхе.
Тот подождал пару мгновений, а затем вытащил из воздуха свиток и…
— Не надо.
Впервые за беседу на лице сидхе появились эмоции. Удивление. Искреннее и глубокое.
— Почему? — спросил он.
Ардан отвернулся от собеседника обратно к окну.
— Моя учитель сказала мне как-то, что не все ответы можно почерпнуть из книг.
Сидхе какое-то время молча сидел, затем взял свечу и, без лишних слов, в самом прямом смысле, растворился в ночи.
Ардан же, отряхнувшись, поднял с гранита свой посох и поднялся на улицу. Он пересек дорогу, которую уже пересекал сотни раз, прошел через двери, которые даже после ремонта бара скрипели по-прежнему старинными, тяжелыми петлями; он прошел по лестнице, добрался до знакомой квартиры и постучал.
Мгновение, другое, и вот с той стороны зашлепали босые ноги.
Дверь распахнулась, едва не ударив Арда по лицу.
Запахло весенними цветами на берегу ручья.
— Ты вернулся.
— Да, — прошептал Ардан. — Я дома.
— Значит ты, на протяжении почти полугода, был заколдован этим непонятным Сидхе? — Милар курил, выдыхал столбики едкого, тяжелого смога и смотрел на то, как на востоке пока еще только-только загоралось небо.
