Хотя, по большому счету, он не был удивлен. Если бы не обстоятельства, все селение давно бы уже знало, что они с Кушиной-сан очень много времени проводят вместе. И что большую часть этого времени они говорят о всяких глупостях, вроде погоды, еды, играх, людях и…
Любви.
Но селению не было дела до Кушины Узумаки. С тех самых пор, когда ее признали женой преступника и ренегата. И даже то, что Минато-сенсея потом оправдали, уже никак не изменило отношение селян в сторону его молодой супруги. Вернее, теперь уже вдовы. От нее не отвернулись только те, кто стоял на вершине — те, кто знали обо всем с самого начала, и те, которые заботились о ней, как об оружии.
Хотя и они признавали ее поломанным мечом.
Псевдоджинчурики была буквально обречена. Ее психологическая травма поставила крест на материнстве, так как в младенце, названном Наруто, она видела лишь его отца — Минато. И пускай Минато был признан невиновным, а все его слова — словами обмана, провоцирующе сказанными Шоураем-Контролером, сдвига Кушины это не изменило. Поэтому маленький Наруто воспитывался в приюте, как просто Наруто Узумаки — одна из жертв войны.
И только Обито был со всем этим не согласен. Настолько сильно, что ни дня не позволял Кушине-сан пробыть одной. Настолько, что посещал маленького Наруто даже тогда, когда он сильно болел. А он часто болел, из-за того, что родился недоношенным. Обито было плевать. Он собирался стать Хокаге, а Хокаге не должен бросать своих близких и близких тех, кого близким считал.
Его священная обязанность даже не томила, но была стимулом.
И как-то понемногу он… изменился. В тренировках он проводил все свободное время, а все его занятое время проходило близ реабилитирующейся псевдоджинчурики и ее сына. Ну и в миссиях, конечно. Так, постепенно, Рин превратилась в верную напарницу, а Какаши в надежного друга. Из любви и соперника…
А настоящей любовью как-то так стала Кушина-сан. А роль соперника принял враг, которого все знали под именем Шоурай.
— Хорошо, Цунаде-сама, — голос Обито, справившегося со смущением стал тверд. — Если вам угодно слушать мою болтовню. Потому что, повторяю вам, ничего нового я вам не скажу. Кушина-сан поправляется. Верно. И уже совсем скоро я планирую устроить ей встречу с Наруто. Хотя… Наруто еще совсем маленький, но это будет полезно и для него. А уж для нее насколько — вы не представляете.
— Возможно, — Цунаде вздохнула. — Като дает это под твою ответственность. Но я тебя убедительно прошу повременить как можно дольше. Как можно.
— Затишье, — буквально непроизвольно вырвалось у Обито.
— Что?
Взгляд последней из Сенджу сделался холодным, но во всем остальном она сохранила вид хозяина, радушно принимающего у себя гостя. Но Шаринган Обито нельзя было этим обмануть. Он видел практически все.
— Так говорят, — ответил он. — Затишье. И ваши слова о том, что нужно повременить. Ученым, мне, всем. Цунаде-сама, затишье бывает перед бурей. Вы что-то знаете об этом?
Он говорил даже не о затишье, а о застое. О застое, который заметили опытные шиноби примерно год назад. Том самом застое, который буквально заморозил видимый мир на двадцать четыре месяца. Но Обито чувствовал, что помимо мира видимого, есть мир невидимый. И тот невидимый мир готовит нечто серьезное.
Цунаде устало опустила плечи и отвела взгляд. Несмотря на свой статус, она действительно была хорошей женщиной. И очень сильно напоминала старожилам свою бабушку — Мито Узумаки. В те времена, когда правил Первый Хокаге, его жена была будто матерью для граждан. Но если Хаширама Сенджу был мягок, то Мито была строга. И этим она уравновешивала внутреннюю политику мужа.
Цунаде Сенджу была строга, но справедлива и добра. Чутка и осторожна. В то время как Като Дан был… точен. Его действия, как Хокаге, были неопровержимо правильными, но от него самого, как от фигуры политической или же просто человека, не чувствовалось некоего «тепла». А народу нужно было тепло. И его даровала Цунаде.
— Я кое-что знаю, Обито, — вздохнула, наконец, Сенджу. — Но тебе не следует этого знать. По большому смыслу мне тоже не следует. И это затишье, как ты его назвал… Пускай это будет передышкой.
— Передышкой перед чем?
— Если бы я только знала…
Ветер поднимал песок и закручивал в причудливые вензеля, но никто из отряда не видел в этом ничего красивого. Особенно Ловен, который намотал выданный ему Сашими шарф на все лицо, оставив место в мире только для губ. Губы он, конечно, занял бутылкой. И шел под ручку с бухтящей Омо.
Сухие, кажущиеся настоящим наждаком, ветра заставляли бурчать вообще всех. А то, что это было лишь началом пути, понижало боевой дух еще на сотню градусов. И, тем не менее, Сенсома широко улыбнулся, когда они, наконец, дошли до границы.
— Шиццу! — он распахнул объятия и широким шагом направился к сыну.
— Здравствуй, — голос шиноби Ветра слегка дрогнул, но взгляд был тверд.
— Встречаешь еще далеко за порогом, — все так же весело продолжил Сенсома. — Ты так нетерпелив?
— Куда больше, чем ты думаешь, — изогнул губы в усмешке красноволосый. — Ты и так опоздал.
