Матерь Тьмы полностью

– Дональдус! – сердито воскликнул Франц. – Всю эту чертовщину я не по дороге выдумал, чтобы позабавить вас, а рассказываю чистую быль. Я понимаю, что все крутится вокруг фигуры, которую я несколько раз видел с расстояния в две мили через семикратный бинокль, и поэтому любой вправе возразить, что это могут быть оптические иллюзии, дефекты в самом бинокле, даже самовнушение, но я более-менее разбираюсь и в психологии и в оптике – это не было ни тем ни другим! Я вполне досконально изучал все, что связано с летающими тарелками, и ни разу не встречал ни одного свидетельства существования НЛО, которое было бы действительно убедительным, зато сам видел бликующие ореолы на самолетах, которые имели овальную форму, светились и пульсировали точно так же, как то, что видели не меньше половины наблюдателей тарелок. Однако в отношении того, что я видел сегодня и вчера, у меня нет никаких сомнений подобного рода.

Но еще произнося этот монолог и продолжая с тревогой всматриваться в окна, двери и тени в квартире, Франц поймал себя на том, что в глубине души начал сомневаться в воспоминаниях об увиденном (возможно, человеческий разум не в состоянии удерживать в себе подобный страх более часа, если тот не подкрепляется повторением), но будь он проклят, если скажет об этом Дональдусу!

И он закончил ледяным тоном:

– Конечно, нельзя исключить той возможности, что я спятил, временно или навсегда, и у меня «видения», но пока не будет уверенности в этом, я не собираюсь вести себя, как безмозглый (или веселый) идиот.

Дональдус, выслушивавший эту речь то с протестующими, то с умоляющими минами, тут же заговорил умиротворяющим и даже немного обиженным тоном:

– Мой дорогой Франц, я ни на минуту не сомневался в вашей серьезности, не подозревал (и не подозреваю!) в вас психопатии. Да что там говорить: я сам склоняюсь к вере в параментальные сущности с тех самых пор, как прочитал книгу де Кастри, и особенно после того, как услышал несколько обстоятельных, очень своеобразных историй о нем. Теперь же ваш поистине потрясающий рассказ очевидца развеял мои последние сомнения. Но сам я пока не видел ни одной. Если бы со мной такое случилось, я, без сомнения, почувствовал бы весь ужас, который сейчас испытываете вы, и даже более того, но до тех пор, а возможно, и в любом случае, и несмотря на обоснованный ужас, который они вызывают в нас, они все же совершенно обворожительные существа, разве нет? Теперь что касается того, считать ваш рассказ былью или вымыслом… Мой дорогой Франц, для меня высокое качество сюжета является высшим критерием правдивости чего бы то ни было. Я не делаю никакого различия между реальностью и фантазией, объективным и субъективным. Вся жизнь и все осознание в конечном счете едины, включая сильнейшую боль и саму смерть. Вовсе не обязательно вся пьеса должна доставлять удовольствие, и финалы никогда не бывают утешительными. Некоторые явления сочетаются на изумление гармонично и красиво, невзирая на душераздирающие диссонансы, это правда, а некоторые не сочетаются, и это просто плохое искусство. Неужели вы со мною не согласны?

Франц не знал, что сказать на это. Он определенно не придавал книге де Кастри как таковой ни малейшего значения, но… Он задумчиво кивнул, хотя вряд ли это можно было считать ответом на вопрос. Жаль, что он не обладает острым умом Гуна или Сола… И Кэл.

– А теперь я расскажу вам свою историю, – сказал Дональдус, вполне удовлетворенный этим невнятным жестом. – Но сначала немного бренди; по-моему, будет очень кстати. А вы? Что ж, тогда немного горячего кофе. Сейчас сделаю. И бисквиты? Да.

У Франца начала побаливать голова, подступала легкая тошнота. Простое почти не сладкое марантовое печенье вроде бы помогло. Он налил себе свежесваренного кофе из кофейника и добавил немного сливок и сахара, предусмотрительно принесенные хозяином. Стало еще легче. Он не ослаблял бдительности, но теперь это состояние давалось не столь трудно – как будто осознание опасности превращалось в образ жизни.

ДОНАЛЬДУС ВОЗДЕЛ палец с серебряным филигранным кольцом и заговорил: