Прикорнув на скамейке, молодая женщина кормила грудью ребёнка... Пастух, вероятно её муж, сидел с ней рядом. Они оба уставились на меня... Но я ничего не мог промолвить... Я только улыбался и кивал головою...
Байрон, Манфред, мечты о самоубийстве, моя гордость и моё величие, куда вы все делись?...
О горячий крик человеческой, только что народившейся жизни, ты меня спас, ты меня вылечил!
Вдруг из тени, из угла, из-за очага вышел человек в крестьянской одежде, не старик ещё, но, назови он себя отцом одного из супругов, я поверил бы ему. Он присмотрелся ко мне в тревоге и пробормотал с поклоном:
- Покой тебе, ночной странник. Мы мирные люди, на Бога уповаем, никому не творим обид и дитя наше любим...
- Я знаю, - ответил я, - Позвольте мне побыть с вами до утра и ожить вполне, ведь я только вырвался из когтей безумия и гибели!
- Помилуй, - голос этого человека стал жалобным и робким, - Неужели ты поставишь между тобой и твоим врагом беззащитную женщину с младенцем?
- Не бойтесь! - воскликнул я, - Опасность миновала! Теперь я - один из!...
Лёгкая нежданная дрожь пробежала по моей спине. Что-то в моих собственных словах показалось мне странным, а взгляд и речи пастуха прямо устрашили меня.
- Я - один из вас, - принудил я себя сказать, - Живой... живой человек. Не гоните меня. Я так боюсь, что оно вернётся!...
Горло моё перехватили рыданья, я протягивал к людям руки, как увязший в трясину, но всё явней различал недоверие в их лицах.
- Прости, господин. Хочешь, останься в этом доме, но мы немедля уйдём. Или же я сейчас провожу тебя до одного постоялого двора. Он тут неподалёку. Там всегда много народу.
- Ну, что ж, будь по-вашему, - согласился, - Ведите. Только дайте что-нибудь накинуть: я совсем продрог.
Молодой пастух дал мне свою овчинную душегрейку. Я закутался и вышел вслед за проводником.
Мы огибали гору, уклоняясь влево. Я пытался определит час. Чёрное небо было усыпано мириадами крупных звёзд, только луны я не видел. Но вот мы совершили резкий поворот, и она сверкнула из расщелины в скалах так ярко, что я зажмурился.
- Светит солнышко, - заметил мой вожатый.
- Солнце? - переспросил я, - Разве это не луна?
- Кому луна, кому солнце, - отозвался пастух.
- Далеко ещё?
В ответ мне где-то хохотнула сова.
- Э, господин, - усмехнулся и горец, глядя мне в лицо гораздо смелее, чем в хижине, - Я же говорил - близко. Почти пришли.
- Слушайте, укажите мне дорогу и возвращайтесь к своим. Я один доберусь.
- Я сам решу, куда мне идти, а куда - тебе, - огрызнулся он, глядя кругом, - Послал мне Бог испытание! Но я знаю, что делать. Если он уже в доме, если Урсула на успела укачать малыша, я ничем не помогу. Но если он сидит у моего огня в тишине, а я вернусь, бросив в опасности гостя, он ещё больше разозлится!
- Кто?
- Тот, за кого я принял тебя. Ночной бродяга - он приходит на крики.
- И что он делает?
- Всё, что захочет. Может утешить ребёнка, помочь роженице, а может изничтожить целую семью.
Пастух отвернулся от меня и пошагал дальше вперёд. Я последовал за ним, расспрашивая:
- Давно он живёт здесь?
- Нет. Лет двадцать. Но я бы не сказал, что он живёт.
- То есть он - призрак? Дух?
- С виду он человек, но чутьё у него как у зверя, а говорит он, как ангел.
- Кто-то с ним беседовал?
- Многие. А вот и гостиница.
В лицо луне смотрел жёлтыми окнами небольшой отель. На фронтоне крылечного навеса красовалась дугой изогнутая вывеска, освещённая тремя стеклянными фонарями, свисающими на цепочках и составляющими вершины невидимой пирамиды. "Белка и свисток. Странноприимный дом в честь лорда Байрона", - гласила надпись.
Проводник довёл меня до порога, почти грубо сдёрнул с моих плеч душегрейку, и, не простившись, исчез в темноте.
II
Я долго топтался перед дверями. Какое странное совпадение! Словно и впрямь меня что-то преследует. Мне казалось прежде, что я сотворил себе кумира добровольно и сознательно, и, если пожелаю, разобью его, но тут меня коснулось новое ощущение: мой идол держит меня, тянет меня к себе рукою случая. Что ж, поколебавшись и помёрзнув, я вошёл.
На первый взгляд обстановка на первом этаже была обычной. Белёные стены с массивными диагональными перекладинами морёного дерева, длинный лавки у столов, покрытых скатертями, множество полок с посудой, запах пива, табака, кофе, жареного мяса, свежего репчатого лука и ароматной зелени. Но, присмотревшись, я заметил многое такое, чего не встретишь ни в одном подобном месте.
Посреди зала располагался толстый прямоугольный столб, выложенный диким мрамором. Из щелей между камнями торчали железные крючки и такие цветы, которые не теряют вида от засушивания. Прямо ко входу из этого столба обращалась ниша с зеркалом, из-под которой выдвигался чёрный деревянный прилавок, где на уровне вашей груди лежал толстый журнал регистрации посетителей, слева от него - чернильница с чёрным пером, слева - человеческий череп. Всякий, подходящий к нише, должен был видать своё лицо в соседстве с тем, во что оно неизбежно превратится, и наверняка я не правый, вписав своё имя в книгу, отшатнулся, ёжась от страха.
