Несколько минут было совершенно тихо, потом на пороге глухо застучали тяжёлые подошвы, раскрывшаяся дверь обдала весь зал горным холодом, зазвучал тонкий стеклянный перезвон, словно в гофмановой сказке. Кто-то вошёл, но столб скрывал его. Я мог лишь слышать неспешные гулкие шаги, и, признаюсь, мне снова стало жутковато. Не тот ли самый ночной бродяга пожаловал? От свистка вздрогнули стены. Рослый человек в широкой тёмной шляпе и балахонистом, перештопанном, лоскутном каком-то плаще, в складках которого болталась длинная связка пустых бутылок, похожая на связку пойманной рыбы, явился наконец в поле моего зрения и, не глядя ни на кого, бесцеремонно сбросил верхнюю одежду на край моей лавки, а головной убор - на край моего стола. Когда совсем рассвирепевший служитель ворвался в зал, перед ним стоял юноша в скромном платье, кудрявый и забравший волосы в пучок на затылке. Увидав его, верзила, оказавшийся самим хозяином заведения, тотчас же заулыбался с подобострастием и бережно принял из рук гостя его улов.
- Вот, полюбуйтесь! - произнёс молодой высокий звучный голос, - А ведь сезон только начался. Как бы бедную девушку не сравняли с землёй.
- Не сравняют, - проскрипел толстяк, уставляя бутылками соседний стол.
- Значит утопят в шампанском.
- Эх-эхе...
- В чём дело, милейший?
- Вы ведь не просто так зашли...
- Ну, ведь и вы не просто так сидите здесь. Я целый год спустил вам. Это же не может продолжаться вечно.
- Так ведь клиентов меньше с каждым месяцем. То, чем мы с вами тут торгуем, больше не в цене. Сейчас другие имена доходны. Я не виноват...
- Что имена! - пустые звуки. Чего не скажем мы о буквах документа. Не ждите же того момента, когда закон на вас поднимет руки. Прискорбный, но бесспорный факт - фамильной славы шум умолк. Только при чём тут наш контракт и ваш четырёхзначный долг? Клянусь любовью к людям псов, весной, закатом и луной, коль через тридцать шесть часов вы не расплатитесь со мной, не выдадите все три-триста, то, словно с липы цвет в июле, сдерёт их с вас судебный пристав. Я за себя не постою ли! Сейчас мне нужен лучший номер, еда и общество артиста - живого и того, что помер. И не забудьте про три-триста... Жду ужина и вашей вести. Кстати, подсыпав мне отраву, вы погрешите против чести, но будете во многом правы.
Я был потрясён! Пришедший говорил стихами, сам будто того не замечая, распалившись, грозя, иронизируя, провоцируя, но не декламируя, абсолютно естественно.
Хозяин втянул голову в рыхлые плечи, сгорбился, невнятно бубня, снял портрет и пропал за своей дверью, а гость, давший бы фору пушкинскому Импровизатору, рассеянно опустился на скамейку у торца моего стола, вскинул руку к губам и стал яростно обкусывать заусенцы, тоскливо глядя на опустевшее место на столбе. Надеясь привлечь его внимание, я шумно отхлебнул из чашки и, ставя её, громко звякнул донцем, но не достиг желаемого. Мне доводилось слышать, что одарённые люди очень чувствительны к чужим взглядам, и, рискуя навлечь на себя гнев незнакомца, я принялся рассматривать его высокий гладкий лоб, прямой греческий нос, изящную белую руку; когда она упала на скатерть, мне открылся абрис волевого выступающего подбородка под губами, истерзанными студёными и знойным ветрами, но ещё сохранившими красоту. Опустив веки с длинными густыми ресницами, хмуря тонкую чёрную бровь, юноша сосредоточенно думал о чём-то, и мой взгляд его не трогал. Я уже решился было заговорить с ним, как вернулся хозяин, положил на середину стола ключ с брелоком-ракушкой и сказал одновременно нам обоим:
- К величайшему сожалению, у меня свободен только один номер. Если вам будет угодно разделить его, извольте. Ужин ждёт вас там.
Белая рука хищной птицей взлетела и закогтила ключ. В тот же миг мне в лицо сверкнули яркие иззелена тёмно-серые глаза.
- Согласен. А вы? - отрывисто спросил меня мой удивительный сосед.
- Да. С радостью...
- Пошли.
Мы покинули зал через левую из дверей, поднялись по тёмной лестнице, такой узкой, что приходилось обернуться плечом вперёд.
III
Комната, предоставленная нам, выходила окнами на запад, и я залюбовался горами, убелёнными приближающимся утром, на фоне густо-синего неба; через час льды станут перламутрово-розовыми, в ущелья упадут лиловые и сиреневые тени, а синя мгла всё будет стоять за спинами озарённых вершин и звёзды над ними покажутся крупней и лучистей.
Однако на двоих у нас была только одна кровать, и незнакомец уже лежал на ней, разувшись и протирая босые ноги льняным клочком, смоченным в дорогом одеколоне. На столе подле кровати стоял высокий бокал наполовину заполненный зелёным, наполовину белым. Закончив туалет ступней, мой случайный товарищ отпил из него, заел каким-то пряником и вытянулся на постели.
- Ну, - жуя, обратился он ко мне, - кто вы?
- Русский. Дворянин. Студент, - проговорил я.
- Как вас зовут?
Я назвал свою фамилию.
- Нет. Я люблю называть людей их крестными именами.
- Если вы англичанин, можете звать меня Джоном.
- Полно! Какой из вас Джон! - усмехнулся он, делая какой-то неопределённый жест, - Айвен - вот как я буду вас звать.
