- Теперь я вижу, что подлинную ценность имеет лишь то, что служит живой жизни, ладу с живыми людьми, а... он... учил обратному.
- А по-моему, Манфред ходил на Юнгфрау не в поисках одиночества и гибели. Он хотел смотреть и слушать жизнь, размышлять о движениях бытия - полёте птицы и землетрясении. Он восстал на своё окостенение, стремился стать частью живого жестокого мира - хотя бы в качестве добычи хищника. Но миг, когда всё было готово для торжества зла, обернулся триумфом добра: на вершине оказался другой человек - простак, голодранец, вышедший в горы для убийства, он случайно заметил нашего безбашенного графа, поднялся к нему и спас его...
- Да, я хорошо всё это помню.
- Какого же чёрта вам не хватает?
- В итоге его всё равно настигает смерть.
- А вы думаете, вас сделал бессмертным ваш пастушонок?
- Нет, но я уверен, что проведу остаток моих дней не в пустом пессимизме и мизантропии.
- А как же судьба?
- Судьба непостижима.
- Вовсе нет. Её очень легко понять.
Я скептически пожал плечами, если не сказать "поёжился". Альбин совсем приникла щекой к раме и проговорила, косясь то на изображенье, то на меня:
- Если вы росли без отцовской заботы, а мать была с вами жестока, то это прекрасное бледное лицо будет вашей судьбой.
Меня словно прострелило, в суеверном ужасе я соскочил с кровати, пол подо мной качнулся. Вынужденный схватиться за изголовье кровати, я вскричал:
- Откуда вы можете знать обо мне!?...
Сивилла повела головой в сторону, и на мгновенье её лицо повторило наклоном портрет, а он, казалось, повторил её тонкую улыбку сфинкса.
- Это называется парадигма. Не пугайтесь так. Ну, хорошо, я скрою от вас лик вашей совести, - зловещая байронистка накинула на свою икону полотенце - в доме покойника так завешивают зеркала, - Ложитесь и укройтесь с головой.
- Скажите же, кто вы!? - прошептал я, забираясь под одеяло; меня всего трясло. Альбин задула лампу и молвила в темноте.
- Мне нечего сказать. Если бы у меня была собака, я назвал бы себя человеком моей собаки, но у меня её нет.
- И людей - родных - у вас тоже нет?
- Всё, что у меня есть, перед вами.
- Ну, а ваш воспитатель? Вы говорили, он был странный человек. Расскажите о нём.
- Он был моим отцом.
- ... Это он привил вам любовь к поэзии Байрона?
- Он не любил ни поэзии, ни Байрона.
- И вы из духа протеста?...
- Хватит этих глупых вопросов! Почти рассвело. Я хочу спать.
Я закусил губу от обиды и закрыл глаза.
IV
Снежные вершины сверкали алмазно-жемчужным венцом на челе матери-земли, когда я пробудился, тихо встал, прошёлся по комнате, встал у окна, открыл его и долго с наслаждением вдыхал звенящий воздух. Ощутив голод, я доел пряники, слизал сливки с абсента и собрался было идти вниз, как заметил на столе потрёпанную книгу, заложенную хрустальными чётками. Любознательность и страсть к чтению двигали мной, когда я раскрыл её страницы, исписанные от руки. Владелица спала. Я осторожно присел так, чтоб в любой момент видеть Альбин, и прочёл следующее:
"Это тот же Лондон, Лондон в его самых корыстных, пьяных и развратных сновидениях. Завершающей сходство чертой стал наплыв англичан, для которых главной достопримечательностью Венеции оказалась моя светлость. Несчастный Манфред отправился на покой из гондолы, в которой качалось ещё шестеро выплывцев с Альбиона. Видит Бог, в таком положении и весёлая кухарка нашла бы смерть нестрашной. Мне казалось, что я сижу майской ночью у пруда, оглушительно кряхтящего сотнями лягушек. Соловья изображал из себя наш лодочник, то и дело прерывающий трель приветственными криками друзьям-товарищам, ответами на их вопросы, требованиями посторониться. Собачья голова скулила у меня левой мышкой. "Не ной, - сказал я, - Мракус. Я делаю всё, что могу. Вот только что одним человеком тут стало меньше".
Поминки справили в тот же вечер. Из тридцати трёх гостей восемнадцать нашли, что я закосил под "Фауста". Остальные, не читавшие "Фауста", ничего не нашли. Х. притворился спящим.........
Нужно было сделать это сразу же после Женевы. Но тогда я несколько устал от гор. Теперь самое время к ним вернуться. Пусть сначала они попробуют мне сказать, что я нечестный сочинитель, а потом я спрошу об этом у ваймарского оракула.
Недель пять я мотался по Альпам, потом переплыл Донау, потом Рейн, потом Эльбу. Вот наконец и эта евромекка с её жёлтой трёхэтажной каабой. Избегая столкновений и объяснений со жрицами (всё-таки я ни черта не понимаю по-немецки), проскользнул сразу в святилище. Его превосходительство работал в кабинете. Серебряные волосы торчали ровным дыбом над атласным воротником, мерно покачиваясь в розовом свете лампы, как сухие травы-вейники на макушке холма перед лицом вечернего солнца. В ту минуту я не стал тревожить его, нашёл вход в спальню и засел засадой.
