Вчера подъехали поздно вечером немцы на подводах со стороны Береговой улицы, загомонили по-своему у порога ее хаты, но в дверь не постучали и хозяйку не вытребовали во двор — впотьмах обшаривали подворье, подсвечивая фонариками. И нашли ж, идоловы души, за сараем две последние копицы сена, какие всю осень и зиму сберегала, сколько раз отбивалась от других немцев. Те приходили отнимать сено днем, когда ей не так было страшно воевать за свое добро, и криком и когтями могла отбиться от вражьей бандитской руки. Этих, ночных, остереглась — только что отступили с фронта, значит, злые и скорые на расправу. Потому и не сунулась за порог хаты, через окно из летней половины наблюдала за немецкими ворюгами и молча утирала слезы. На плащ-палатку, окаянные, перегорнули копицу и несли брезентуху на четыре угла, а третий сено поддерживал одной рукой и светил, светил фонарем, да на окна хаты скрива оглядывался. И вторую копицу так же украли. Шоб вы сами подавились тою жвачкою, иродово племя! Шоб ваши кони на все четыре копыта поспотыкались та середь степу посдохли! Та и вы с ними, будь вы душою проклятые!..
Ульяна долго хрестила немцев, переходя на разговор вслух и тем забивая маету одиночества, и все ж таки в какой-то момент расслабилась, явь у нее обернулась видевом.
Тихий летний вечер. Солнце скользит на Татарскую гору. По Холодному переулку едет необычный всадник — черный картуз, черная гимнастерка, брюки, тоже черные, навыпуск. Ульяна от калитки смотрит из-под руки на всадника и слышит, как соседки Удовенчихи говорят: «То ж Полукаренчихин сын-фэзэушник. Дывысь, як вычипурился на краденом коне…» Едет и правда Митя. Хочется Ульяне бежать навстречу и обнять сыночка! Но так не положено: казачка-мать должна открыть сыну ворота родимого подворья. И Ульяна ждет, на сплетниц-соседок не обращает внимания. Вот она приняла повод уздечки, вороной масти конь, белявая лыска на лбу. Митя наклонился от седла… И вдруг — хлоп! хлоп! Конь взвился на дыбы, поскакал и скрылся из виду. «А-а-а-а», — кричит кто-то поодаль, и не понять, Митин ли голос, чужой ли…
Ульяна вскинулась и сразу определила: выстрелы простукивают за Холодным ериком, оттуда же и крики. Она быстро нащупала на полу возле койки глубокие галоши, фуфайку надела. И стрельба и крики стали слышны отчетливей.
— Наши! Неужели идут?.. То ж они «ура» кричат!..
Она хотела бежать вон из хаты туда, навстречу красноармейцам, а сама стояла в темной горнице, ждала верных примет ночного боя, теплый плат не торопилась глухо повязывать. Комкала его в руках, причитала: «Господи, царица небесная, за все наши слезы… за деточек наших…»
Кто-то громко застучал, в наружную дверь. Слышно было, как бежали через двор.
«А вдруг немцы?..»
— Хозяйка, открой… Свои. Хлебушка вынеси…
— Щас, родненький… щас…
Ульяна закружилась в темной хате — куда-то за дверцы кухонного стола убирала вечером кукурузные пляцики, чтоб мыши не погрызли… Руки у нее дрожали, пышки крошились в ладонях. Она понесла еду на вытянутых руках, как слепая, угадывала путь на выход… Ее ждут красноармейцы, в двух шагах ждут… А тут засов в сенцах, каюдубина, не вытащить занятыми руками…
— Мамаша, быстрей! — попросили со двора, и Ульяна снова обострилась слухом. Кричали «ура» теперь совсем близко, в Холодном переулке, и громко били винтовки. Немцы не отвечали пушками, только взрыгивали короткие автоматные и пулеметные очереди. Чуть ли не зубами она откинула последний запор, и дверь сразу подалась на нее, а проем заслонила фигура бойца в плащ-палатке.
— На, родненький… Бери чуреки…
Кто-то еще протягивал к ней руки.
— Берите, шо есть… А хлебца нема, хлопцы…
Русские солдаты кусали мягкое крошево и о чем-то говорили торопливо между собой, а сами оглядывались кругом, просили дать еще. Ульяна метнулась назад в хату, выгребла из-под миски последнее…
Четверо красноармейцев подкрепились у ее порога, побежали дальше в глубь станицы. Там сейчас стреляли густо и совсем смолкло «ура». Немцы выскакивали из хат, выбеливали в темноте исподним бельем. Крики, выстрелы, короткие стычки рукопашной схватки. Не уйти ворогам! Не сносить головы!..
С Татарской горы застучали тяжелые пулеметы немцев, плеснулись в небо огнем ракеты, по-гусиному шипели, будто злились на дождь, что мешал им светить в полную силу.
Звуки ночного боя быстро множились. Ударили немецкие пушки с косогора. Снаряды с воем пролетели над крышами хат и упали за Холодным ериком, взрывы сотрясали землю. От других залпов не слышалось грохота взрывов — снаряды лопались на высоте, сверху осыпались на землю осколками железа. С частым визгом секли воздух немецкие мины, все отчетливее выделялся в шуме ночной схватки треск немецких автоматов, их очереди посыпались в темноту.
Красноармейцы начали отход. То в одном, то в другом месте вспыхивал из тьмы винтовочный выстрел, и туда сразу же пролетало несколько злых автоматных очередей…
