— Сомневаюсь. Но сомневаюсь и в том, что кто-нибудь из нас захочет применить на практике то, чем вы сейчас так увлечены. Эндрю, мы очень за вас тревожимся. Мы хотим помочь вам — Ян и я. Этот человек, Милн... У него ужасная репутация. Ян наводил справки. Он спрашивал о нем в церкви, в университете, разговаривал с юристами. Он пользуется дурной славой. Если бы он не был так умен, то давно сидел бы в тюрьме.
— Я буду осторожен, Генриетта. Дункан Милн — мой друг. Хороший друг. Я столько от него узнал, что вы не можете себе даже вообразить.
— Он опасный человек, Эндрю. Взгляните на себя. Вы спите на ходу. Не можете нормально работать. Худеете. Вы на краю очередного срыва. Милн погубил многих людей, погубит и вас, если вы ему это позволите.
— Больше вы ничего не хотите мне сказать, Генриетта? А как же Ян? У него что — не хватило смелости высказать мне все в лицо?
— Ян не знает о том, что я здесь. Он ни за что не позволил бы мне прийти. Он не хочет впутывать меня в эти дела. Но мы оба страшно о вас беспокоимся. Почему бы вам не приехать к нам на несколько дней, поговорить? Ян познакомит вас со своими приятелями, которые знают Милна. Они могут...
— Думаю, вам пора идти, Генриетта. — Я взял ее за локоть и стал легонько, но настойчиво подталкивать к двери. — Если это все, что вы хотели мне сказать, то вы напрасно теряете время.
В глазах ее стояли слезы, но они меня не тронули. Я, как сторонний наблюдатель, смотрел на себя словно бы издалека, и ничто меня не волновало. Дункан научил меня управлять своими эмоциями. Научил отбрасывать все, что мешает мне двигаться к поставленной цели — постижению тайных знаний.
Генриетта ушла, умоляя меня одуматься. Я едва слышал ее. Как только я закрыл за ней дверь и уселся за книгу, которую читал до ее прихода, я забыл о ней начисто.
В ту ночь мне снилась Катриона. Странный сон — без начала и конца. Она стояла на длинной темной улице, рыдала и звала меня. Это было незнакомое место, застроенное высокими глинобитными домами. Разбитые окна выделялись на стенах, как заплатки. Время от времени открывалась какая-то дверь, а потом с шумом закрывалась. Где-то рядом слышался стук шагов. Мне хотелось подбежать к Катрионе, обнять ее и поцеловать. Успокоить, сказать, что все в порядке... Но я не мог двинуться. Это все, что я помню.
Спустя несколько дней после визита Генриетты я, по глупой неосмотрительности, чуть не выдал себя Милну, когда он пришел ко мне на квартиру. В последнее время он часто навещал меня. Он любил появляться внезапно, быть может, желая удивить меня или застать врасплох. Сейчас я склоняюсь к мысли, что он за мной шпионил. Обычно я предлагал ему что-нибудь выпить. Я был ему рад, так как все дни проводил в одиночестве за чтением. Часто мы вместе слушали классическую музыку, а потом он оставался, и я готовил легкий ужин. Таким путем ему удавалось лучше узнать меня, наблюдать за мной в родной для меня обстановке (чуть не сказал: в месте естественного обитания).
В тот вечер мы ели и пили, и болтали допоздна. Темой нашего обсуждения были Гебриды, которые, как он мне признался, никогда не посещал. Было довольно странно, что такой урбанист, как он, живо интересуется Льюисом и тем, как там живут островитяне. Мне мой дом уже казался невероятно далеким, как место, о котором я когда-то читал, но никогда не видел.
Как я уже упоминал, я на всякий случай спрятал все книги и тетради, которые могли обнаружить характер моих исследований, поэтому я был не против того, что Дункан спокойно расхаживает по квартире. В этот раз, когда он уже собрался было уходить, взгляд его вдруг упал на конверт, лежавший на столе в прихожей. Он взял его в руки.
— Это письмо адресовано доктору Эндрю Маклауду, — сказал он. — Мне помнится, вы говорили, что еще только работаете над диссертацией.
По моему телу пробежал холодок. В его тоне было нечто, заставившее меня понять: дай я сейчас неверный ответ — и будут неприятности. Впервые я осознал, что восхищаюсь Дунканом Милном настолько же сильно, насколько боюсь его. Если только он узнает, что я скрываю от него правду относительно характера моих исследований, он даст волю своему гневу.
— Да, конечно, я работаю над диссертацией, — ответил я. — Такое случается сплошь и рядом. Я уже получал письма, на которых было написано: «профессору». Мало кто в этом разбирается. Все считают, что если ты работаешь над докторской, ты уже доктор.
Он рассмеялся и положил конверт на место.
— Да, мне это знакомо, — сказал он. — Обыватели вообще мало смыслят в том, что выходит за рамки их понимания. Меня самого подчас называют то стряпчим, то судьей.
