Прошло несколько минут. Время от времени мы поглядывали друг на друга, не осмеливаясь заговорить, как школьники, ожидающие выволочки от строгого учителя. Наконец дверь открылась. Вошел старик в свободном черном костюме и высоком воротнике и вопросительно посмотрел на нас.
— Я Сильвестри, — объявил он. — Чему обязан?
Генриетта встала. Было заметно, что она чувствовала себя неловко.
— Мы с вами встречались один или два раза, — сказала она. — Вы приходили навестить моего мужа, Яна, когда он болел. И я видела вас на его похоронах.
— Ян Гиллеспи, — проговорил священник. — Да, я его помню. И сожалею. Он был очень молод.
Генриетта кивнула, но не стала поддерживать разговор о смерти Яна. Она повернулась ко мне, потом — опять к Сильвестри.
— Это Эндрю Маклауд. Вы, наверное, слышали его имя. Ян вам рассказывал о нем. Он говорил вам, что боится за Эндрю, так как ему угрожает опасность. Милн...
Я обратил внимание на выражение глаз старика. Не страх, но что-то более ужасное. На вид ему можно было дать лет семьдесят. Высокий, костлявый, интеллигентный человек, иезуит, с торчащей из воротника тощей шеей, похожей на худосочное растение в горшке, но при этом ничуть не смешной. В нем было что-то мрачное и старомодное. Заметно было, что он много страдал и многое узнал. Можно было сказать, что сердце его и мозг сгорели во имя веры.
— Вы порвали с Милном? — спросил он. Челюсти его были плотно сжаты. Он ни разу не спустил с меня глаз.
Я кивнул.
— Но он не хочет отпускать меня, — добавил я. — Со мной происходят неприятные вещи. Я... больше так не могу.
Глаз он не отвел, но я почувствовал, что он как бы закрылся, как будто задернул вокруг себя занавеску или установил невидимый щит.
— Ян говорил мне, что встречался с вами, — вступила в разговор Генриетта. — Он сообщил подробности в письме.
— Тогда мне нечего прибавить.
Генриетта яростно тряхнула головой.
— Нет, — возразила она, — мы почти ничего не знаем. Одни только слухи, которым мы не можем доверять. Ян сказал, что вы можете рассказать нам остальное, что вы можете помочь нам.
— Я не могу никому помочь, — ответил священник. — Если вы связали себя с этим Милном, я вам уже ничем не смогу помочь. Я могу только молиться за вас, и больше ничего.
Генриетта протянула ему письмо Яна, которое она достала из сумки.
— Пожалуйста, — сказала она. — Прочтите письмо.
Сильвестри помедлил. Похоже, у него был артрит, но он все же держал себя прямо, невзирая на боль.
— Теперь слишком поздно, — сказал он. — Если бы вы пришли раньше, когда встретили Милна впервые, возможно...
— Пожалуйста, — попросил я. — Нам не к кому больше обратиться.
Последовала пауза, потом еле заметный кивок. Он протянул руку. Генриетта подала ему развернутое письмо. Он вынул из нагрудного кармана пенсне и нацепил на нос. Читал он внимательно, без комментариев. Один или два раза я заметил, как лицо его напряглось. Но руки не дрогнули. Таких уверенных рук я еще не встречал. Как будто они были обиты железом. Дочитав до конца, он сложил письмо и вернул его Генриетте.
— Благодарю, — сказал он. — Каждый день, утром и вечером, я поминаю вашего мужа в молитвах.
Казалось, он на что-то решался. Другие люди на его месте смотрели бы в пол или в окно, он же не спускал с меня глаз. Мне казалось, он видит меня насквозь.
— Вы бы лучше рассказали мне все, что вам известно, — сказал он. — И что произошло между Милном и вами. Здесь говорить неудобно. Пойдемте со мной.
Он провел нас в другую комнату. По размерам она была больше, мебели мало. Вероятно, здесь он встречался с прихожанами и беседовал со своими коллегами-священниками. Перед религиозной картиной горела красная лампада. На стене, на медном крюке, висело тяжелое деревянное распятие.
— С чего начать? — спросил я.
— С начала.
Когда я закончил, Сильвестри, не сказав ни слова, встал и подошел к шкафу. Оттуда он вынул простой деревянный ящичек, дарохранительницу, содержащую облатки.
