- Ну, хорошо, не будем торговаться. Вот получи, - сказал Каспарский, подавая Железнякову еще десять рублей, - и на этом разойдемся.
- Все же я хотел бы знать, за что вы меня прогоняете с парохода?
- Я капитан и делаю так, как считаю нужным! Повторяю еще раз: немедленно убирайся отсюда! А за что увольняю - узнаешь когда-нибудь... Только предупреждаю, сейчас никому ни слова, что я уволил тебя.
Железнякову показалось, что в строгих, суровых глазах Каспарского мелькнула теплота.
- Ну что ж, господин капитан, прощайте! Может быть, еще и встретимся... - сказал Анатолий, порывисто открыл дверь и вышел из каюты.
Направляясь в кубрик, Анатолий увидел Старчука. Вероятно, его предупредил обо всем Непомнящий.
- Что случилось? Зачем вызывал капитан? - с тревогой забросал вопросами Старчук своего друга.
- Я должен немедленно убираться отсюда...
Оставшись один в каюте, Каспарский задумался: "Мне кажется, что я поступил правильно, уволив Викторского. Ведь все равно в ближайшие же часы он был бы арестован здесь, на пароходе... А с меня хватит и тех неприятностей, которые получились из-за Волгина и Чумака... Потом эта драка Викторского с Коноваловым... Пусть ловят этого красавца где угодно, только не на моем пароходе... А кочегара я потерял хорошего..."
Несмотря на то что Каспарский дал указание свезти его письменное сообщение о Железнякове в портовое полицейское управление только на следующий день, Митрофанов отправил боцмана Коновалова с этим донесением уже вечером. Но полицейские не поспешили, зная, что ночью, да еще с парохода, преступник никуда не денется.
Ранним утром, когда жандармский подполковник в сопровождении двух бравых унтер-офицеров подошли на катере к борту "Принцессы Христианы", Железнякова здесь уже не было...
Итак, я гражданин...
Поезд пришел в Москву ночью.
Шагая от вокзала по темным улицам, Железняков добрался к дому на Бахметьевской, где жили его родные, на рассвете. Во дворе залаяла собака. Это был старый Полкан, любимец Анатолия.
- Полкашка! Ах ты, чертяка! Узнал! Ну спокойно, тише, тише!
И пес, как будто поняв, что нельзя громко лаять, радостно повизгивая, завилял хвостом.
Пришлось тихо, но довольно долго стучать.
- Кто там? - раздался наконец за дверью заспанный голос.
- Открой, Саня! Это я, - узнав сестру, негромко ответил Анатолий.
Трогательной и волнующей была встреча с матерью. На глазах ее от радости при виде сына показались слезы.
- Не плачь, мама, не плачь, дорогая, все будет скоро хорошо, успокаивал ее Анатолий. И тут же сказал сестре:
- Саня, мне нужен новый, как говорят, "железный" документ. Срочно нужен. Ты ведь знаешь, что старому истек срок... Надо повидаться сегодня же с Петровым. Схожу к нему, когда стемнеет...
Старый рабочий со снарядного завода Густава Листа обрадовался, увидев Железнякова.
Узнав обо всем, что пришлось пережить Анатолию и на Балтике, и на Черном море, он успокоил его:
- Насчет документов поможем. Не впервые такое дело... Ты сейчас отдохни денек-другой у меня. Тут безопасней...
Через несколько дней Железняков был снова в пути, направляясь к Черному морю, только уже не в Новороссийск, а в Батум. Он решил устроиться на работу в порту. В случае опасности быть арестованным жандармерией оттуда легче было осуществить план побега за границу.
Все еще находясь под впечатлением от встречи с родными и друзьями в Москве, Железняков записывает в свой дневник: "3 ноября.
Прощай, Москва! Увижу ли тебя еще раз или нет? Прощай, живи, будь смелая и честная, будь такая же радушная, бодрая и гостеприимная для нас, рабочих, и впредь говори обо всем, что ты ненавидела, также с открытым и ясным челом. Прощай!
Мчусь с поездом, уносящим меня на юг. Что впереди? Позади ничего не осталось. Все впереди!"
На этот раз Анатолий направляется в Батум. Здесь он устраивается мотористом на небольшое буксирное судно. О дальнейшей его жизни повествуют строки дневника.
"29 ноября. Днем.
Проходим Сочи, Адлер, Гагры. Чудные, великолепные виды.
Вот стоит в зелени белый и чистый на вид Афонский монастырь. Но сколько там грязи и разврата!
Ночь, пришли в Сухум.
21 декабря.
Работаем, что называется, полным ходом. Из рейса в рейс. Скоро праздники, но это не для таких, как я...
1 января 1917 года. Батум.
Новый год...
Что подаришь ты мне из трех вещей, которые лежат на пути моем: смерть, свободу или заключение?..
Я не боюсь и смело гляжу вперед, ибо верю, что выиграю...
Да здравствует жизнь! Труд!
Да здравствует борьба!
11 января.
Дождь, зарядивший надолго.
Мокро, грязно и слякотно... Стоим под парами... В кубрике жить нельзя, команда разбежалась, ибо течет полным ходом. Заявляли начальству - не обращают никакого внимания или начинают успокаивать тем, что "сделают"...
При таких условиях всякое желание работать отпадает...
...Занимаюсь перелистыванием книги Джека Лондона, которую читал уже за короткий срок раз шесть, и чтением старой газеты: некоторые места знаю наизусть.
Я люблю читать речи депутатов не оттого, что я слышу в них звуки смелой правды, нет - меня каждый раз приводит в восторг горячая речь оратора.
Почему?
