«Когда турецкий флот пустился в погоню за нашими двумя бригами и фрегатом, то «Меркурий» лег в полветра, почти прямо прочь от неприятеля. Но два турецких корабля, 110-пушечный, под флагом капудана-паши, и 74-пушечный, под адмиральским флагом, приметно настигали бриг и к двум часам пополудни были от него не далее полутора пушечных выстрелов. В это время ветер стих, и ход кораблей уменьшился; бриг выкинул весла в надежде удержаться до ночи вне выстрела; но через полчаса ветер опять посвежел, корабли стали приближаться и открыли пальбу из носовых пушек».
Видя, что некуда деваться и что нет надежды уйти от непосильного боя, Казарский собрал военный совет из всех наличных офицеров. Штурман, поручик Прокофьев, как младший должен был первый подать голос. Он сказал: «Так как уйти нельзя, разбить неприятеля нельзя, то само собою разумеется, что надо драться до последней возможности, а наконец привалиться к неприятельскому кораблю и взорваться с ним вместе на воздух».
Это мнение принято было всеми в один голос, и потому положено: драться, покуда не будет сбит весь рангоут или не откроется сильная течь и покуда есть кому служить у пушек; а затем свалиться с неприятелем и подорваться. Кто из офицеров останется в живых, тот должен был зажечь крюйткамеру; для этого положен был на люк заряженный пистолет.
Если рассудить, что на бриге было всего 18 пушек малого калибра, а неприятель напирал с 184 пушками большого калибра, то подумаешь, что слышишь сказку; но быль наша еще не кончена, а что ни дальше, то будет лучше.
Казарский объявил коротко команде, чего требует честь русского флага; и команда вся отвечала: «Рады славному бою, рады честной смерти!»
Уверившись таким образом во всех подчиненных своих, Казарский сказал: «Теперь нам ничего не страшно, а мы неприятелю страшны. Шабаш! Убирай весла! Обрубить стропы и тали и сбросить в море ялик с кормы, чтобы не мешал пальбе из кормовых пушек! Люди по пушкам!»
Стопушечный корабль стал догонять бриг, чтобы дать по нему залп; «Меркурий» не дал кормы своей в обиду. С полчаса еще он кой-как увертывался, так что корабли стреляли по нему только из носовых орудий; но затем оба корабля настигли его, разошлись несколько и поставили его в два огня. Каждый из кораблей дал по два залпа, а затем с корабля капудана-паши, подошедшего очень близко, закричали по-русски: «Сдавайся и убирай паруса!» «Меркурий» отвечал на это залпом всей артиллерии своей, всех осьмнадцати пушек, громким «ура» и дружным ружейным огнем.
Тогда оба корабля придвинулись немного к корме брига и открыли по нему жестокий огонь. Бриг было загорелся, но пожар вскоре потушили. Бриг во все время отстреливался так, будто нашел неприятеля по силам, стараясь только уклоняться от продольных выстрелов.
Время шло, команда на «Меркурии» увидела, что под турецкими ядрами еще пожить можно; много было перебито, да не столько, как бы следовало ожидать: один путный залп со стопушечного корабля должен бы пустить бриг ко дну. «Меркурий» приободрился, а какое-то счастливое или роковое ядро его серьезно повредило снасти стопушечного корабля. Турок закрепил и лег в дрейф; и на прощание послал бригу последний залп всем бортом.
Таким образом «Меркурий» избавился от одного неприятеля, но другой сидел у него чуть не на корме. Переменяя галсы под кормой брига, корабль бил его беспощадно в корму, чего уже никак нельзя было избегнуть. «Меркурий» продолжал свое — око за око и зуб за зуб; и опять нашлось роковое ядро, которое перебило у турка мачту.
В 5 1/2 часов и этот корабль, вынужденный убрать часть парусов, а может быть, опасаясь также, чтобы не напороться одному на засаду в чистом море, лег в дрейф.
Три часа длилось сражение это, в котором, конечно, никто из наших не чаял спасения. На бриге всего было убитых 4, раненых 6; пробоин: в корпусе 22, в рангоуте 16, в такелаже 148, в парусах 133; сверх того разбиты гребные суда и подбита одна пушка.
Об этом деле писал один из штурманов турецкого адмиральского корабля письмо, из которого мы выписываем следующее:
