– Ну, так вот. Мне было семь, и я видел это раздувшееся лицо с вытекшим глазом в журнале 'Эбони', и я никогда, никогда не забуду того лица. Но я-то не живу в Миссисипи. И ты не живёшь в Миссисипи. Моз Райт, он дядя Эмметта Тилла, и он живёт в Миссисипи, где тебя вешают на дереве, отрезав яйца, а потом бросают в реку, привязав к мёртвой чёрной шее железные лопасти от веялки. Если ты выступил против этой срани в Миссисипи, считай, ты уже покойник. Но Моз Райт, у которого ни образования, ни денег, ничего кроме сердца, он идёт на суд над теми ублюдками, что убили Эмметта Тилла, суд как всегда мошеннический, и говорит: 'Вон там!' И показывает пальцем на убийц. Именно там, в белом здании суда. 'Вон там!' Именно там, понимая, что он будет следующий, к кому они придут, что он один и что помощи от закона ждать не приходится.
– Угу, дерьмо, приятель, – Китаец на секунду остановился, затем продолжил, – Только те два белых, они-то открутились. Они сегодня бегают себе на свободе. Они даже делают деньги на том, что рассказывают об этом. Они рассказывают белому журналу, что совершили убийство, и это печатается по всей стране, и они по-прежнему не наказаны.
– Пусть так. Но сейчас уже каждый знает и видит насквозь. Сейчас над тем грёбаным окружным зданием суда уже сияет свет. Он засиял над всей грёбаной страной. А почему? Почему сейчас? Из-за того маленького чёрного человечка и его указующего перста.
– И что же ты делаешь, чёрный парень? Они ведь отвертелись. А ты просто хочешь дать этому дерьму сойти с рук? Ничего не сделаешь?
– Что же я должен делать?
– Можешь начать хотя бы с протестов против того, как этот грёбаный расистский корпус морской пехоты здесь управляется. У нас есть братья, не получившие отпуск. У нас есть блядские расисты-ковбои, которые на виду у всех кастрируют нашего брата Паркера, и тот же беложопый бьёт другого нашего брата по зубам вонючим пулемётом, а ты, ты вступаешь в ряды руководства. Ты сам часть грёбаной проблемы, чувак.
– А мне кажется, что белые парни мучаются и гибнут так же, как и чёрные парни, – сказал Джексон, стараясь держать себя в руках. – У белых так же нет еды, как и у братьев. Нас здесь один на двенадцать, как и на родине.
– Сколько офицеров в полку из братьев?
– Один.
– И ты не считаешь, что это расизм? – спросил Китаец.
– Как же братьям стать офицерами, если они не командуют отделениями?
– Как братьям стать свободными, если они не выступают сообща?
Джексон посмотрел в глаза Китайцу, и Китаец не отвёл взгляда.
Меллас и Гамильтон слишком устали, чтобы ставить палатку, поэтому всю ночь лежали в неглубоком окопе, прижавшись друг к другу. Лил дождь. Им было всё равно. Постепенно дождь заполнил окоп водой. Мелласу снилось, что он в ванне, а горячая вода закончилась. Он не хотел вылезать, потому что вне ванны было холоднее. Как бы издалека он услышал испуганный голос Гамильтона: 'Чёрт побери, лейтенант, вам надо встать и шевелиться. Пожалуйста, сэр, встаньте и двигайтесь!'
Гамильтон поднял Мелласа на ноги. Меллас, оцепенев от переохлаждения, медленно зашевелился. Мир вокруг него: тёмный лес, винтовка, дождь, Гамильтон – казался бессвязным, размытым. Гамильтон скакал вокруг, хватал его в охапку, поворачивал, и оба они словно исполняли какой-то зловещий танец.
Тело Мелласа ответило. Стало вырабатывать тепло. Мозг прояснился. Он побрёл проверять линии, понимая, что Гамильтон, судя по всему, спас ему жизнь.
Кэссиди лежал в темноте и прислушивался к глубокому ровному дыханию лейтенанта Хока. Он подумал о том, что предостережение лейтенанта Мелласа, вероятно, спасло нескольких парней от переохлаждения. Он улыбнулся. Он мог бы войти в историю морской пехоты единственным ротным комендор-сержантом, потерявшим людей, которые окоченели насмерть в джунглях.
Он посмотрел на часы. 04:38. У себя дома он бы уже готовил потихоньку завтрак, стараясь не побеспокоить Марту и ребёнка перед тем, как выскользнуть за дверь. Он бы включил двигатель и, глядя на темнеющий дом, дал бы ему немного прогреться. Наверное, осмотрел бы хрустящую накрахмаленную форму и ботинки или туфли, которые надраивал предыдущим вечером, а потом кинул бы последний взгляд на дом и уехал. Немногие чувства позволял себе Кэссиди, они касались либо того, что он открыто мог выразить морской пехоте, либо были слишком интимны, подобно чувству к семье, и возникали только в спокойные мгновения, когда он был один, ожидая, когда прогреется двигатель, или просыпаясь в темноте и лёжа очень тихо. Кэссиди понимал, что ему повезло, что он женился на Марте, потому что она никогда не попросит его выбирать между семьёй и морской пехотой. Если б заставили выбирать его, он бы выбрал семью. Но при этом бы колебался.
Эти чувства к морской пехоте и явились причиной того, что Кэссиди был так глубого уязвлён, когда обнаружил, что чека на одной из его гранат разогнута. Сила тяжести могла невзначай сорвать гранату с чеки, и граната бы взорвалась. В то утро, выдвигаясь вместе с ротой, Кэссиди делал вид, что ничего не произошло, но был встревожен и чувствовал себя одиноким.
