Вернувшись, девушка обнаружила, что все уже разошлись по своим обозам, и лишь несколько мужчин еще оставались у костра. Шить было уже поздно. На небе появились первые звезды, да и ноги, сбитые от городской прогулки, болели, и хотелось лишь чего-нибудь съесть да поскорее лечь отдыхать. Готель взяла с общего стола немного козьего сыру и отправилась спать.
Проснулась она рано и, едва небо начало светлеть, вынула из-под подушки великолепную ткань и принялась шить своё новое платье. У неё оставалось не более трех часов, до того как проснуться другие. Она была внимательна и осторожна, старательна как никогда; она чувствовала, что это платье должно было стать в её жизни особенным; это платье должно было сказать всем, что жизнь прекрасна, что не стоит заточать себя в сером теле, пока небо ясно, а солнце благодарно греет людские сердца. И ей хотелось стать примером их внутренней красоты, чтобы люди забыли о своих заботах и хоть на одно мгновение стали счастливее. Тем не менее, обнародовать свое занятие Готель не торопилась; они не шила днем, чтобы никто ей не мешал, но и не шила ночью, когда было слишком темно; а значит, у неё впереди оставалось только три утра перед воскресным праздником, и ей, во что бы то ни стало, нужно было успеть вовремя. Каждое следующее утро она вставала чуть заря и принималась за работу. Она вдруг делалась требовательной к себе и сетовала, если что-то не получалось; и трижды перешивала, когда то было необходимо; она исколола себе все пальцы до слёз, но все же к приходу знаменательного дня всё было готово, и даже осталось немного времени вздремнуть, пока соседи еще не начали шуметь предпраздничными приготовлениями.
Когда же она открыла глаза, было совсем светло. Несколько лошадей прошли рядом с повозкой, фыркая от возмущения своему раннему беспокойству. Цыгане готовились к празднику. Выглянув, девушка увидела веревки натянутые меж обозов со стираной одеждой и вспомнила о своем платье, а еще о юноше из города, о котором за работой удивительным образом забыла. А ведь именно из-за него она не досыпала уже три ночи подряд, ведь именно из-за него так закружилась её голова на обратной дороге, и именно из-за него она осмелилась на сей шаг: превзойти убогость и нищету, с которой мирятся и живут люди, делая вид, что так положено и заявляя о красоте, что "им такое ни к чему". Но Готель не могла с эти мириться. Она чувствовала, что мир красив и нуждается в красоте, хотя бы ради общей гармонии, и не стоит ранить его красоту грубостью и невежеством, а следует стараться венчать его живой цвет радостью и светом своей души.
Собираться в Кассель стали с полудня. Женщины надели свои платья со множеством юбок, и мужчины, седлая коней, с восторгом и гордостью смотрели в их сторону. И тут, из-за своей повозки появилась Готель. В красном, как огонь и тонком, струящемся по её телу платье. В нем были и шитые складки, и декоративные вставки, и невидимые швы, и каждая линия её молодого, стройного тела, облеклась доселе невидимой грацией и женственностью. Казалось, на посёлок обрушилась какая-то оглушительная тишина. Несколько минут никто не говорил ни слова. Даже лошади, стоявшие в упряжке, не издавая никаких звуков, вытянули в её сторону свои удивленные морды. Это стало похоже на какую-то небывалую катастрофу, после которой природа замолкает во всеобщем сочувствии к потерпевшим страшное бедствие. Лишь журчащая неподалеку Фульда напоминала о том, что земля еще вертится.
- Что за бес тебя укусил! - послышался первый голос.
- Это точно! - завопил другой, - совсем девчонка стыд потеряла!
И вот уже все в один голос кричали: "Бес! Бес попутал!"
Через мгновение на дворе показалась Баваль:
- Это что за чума на тебя напала?! - закричала цыганка, - Ты посмотри как вырядилась, шельма! Или же ты думаешь, что ты королева какая туринская?!
- Королева туринская, - засмеялись цыгане.
Терпение Баваль, вероятно, вовсе подошло к концу, она приблизилась к Готель и пристально посмотрела ей в глаза:
- И как же ты собираешься в нём просить? - холодно проговорила она.
- Просить что? - бледная от страха пролепетала девушка.
- Милостыню! - объявила во всеуслышание цыганка и обернулась к остальным.
- Пусть просит! Пусть просит! - подхватили все, - довольно её шитьём баловать.
Готель закрыла лицо руками и горько заплакала. Это был сокрушающий удар, разрушительная стихия, прошедшая по её миру. Ей дали ясно понять, что детство её кончилось, и что канон живших рядом с нею людей не принимал того образа, в коем видела себя она. И теперь они выглядели еще более безобразно, чем прежде, со своими бесчисленными латками на одежде. Некоторые из них делала Готель, а теперь…, теперь им нужны были деньги, кормить своих детей, к которым сама она никогда не относилась. И стоя там босиком на сырой земле, она жалела, что земля не разверзлась под ней еще три дня назад. "О, Сара, Бог мой, посмотри на меня! - безмолвно взмолилась девушка, - как бы я хотела сейчас улететь отсюда, распустив косы, и более никогда не касаться этой земли своими ногами".
