— Этот монстр нам помог — это раз. И два — я не вижу, что здесь не так. Когда нужно быть убийцей, ты убийца. И это нормально, когда тебе нравится, что враг убит. Они хотели убить нас, ты убила их, сам процесс у тебя неудовольствия не вызывал. А как должно быть? Ты должна рефлексировать при каждом выстреле? Или рефлексировать после каждого выстрела? Или рефлексировать перед выстрелом? Лить слёзы над трупами тех, кто хотел убить тебя? Это лицемерие. Только в книгах герой мочит всех, а потом об этом жалеет, опять мочит, опять жалеет, потом тренируется, чтобы всех мочить ещё лучше, потом опять мочит, потом жалеет. Так не бывает. Если человеку что-то не нравится, он найдёт способ сбежать от этого и не иметь с этим дела. Все бойцы любят драться и любят побеждать. Мы уничтожили трёх имперских штурмовиков из группы захвата, мы сбили их транспорт и уничтожили ещё двух штурмовиков. Мы красавчики. Победили. Раунд за нами. Нам придётся полюбить эту игру, полюбить убивать врагов. Нельзя выиграть, если ты не любишь то, чем занимаешься. Так что погладь своего монстра по шёрстке или по бронированной чешуе и передай от меня спасибо. Но, если честно, я не рекомендую называть монстром ни себя, ни часть себя. Никаких монстров внутри тебя не живёт. Есть ты и твой опыт. Проявились прошлые способности и прошлые эмоции. Ну и ладно. Может, и пугающе, но, блин, это было очень вовремя! Да и чего ты паришься, не умер же никто. Враги просто рассосались по переноскам или на орбите круги наматывают.
— Всё равно. Я себе очень не нравлюсь такой, которой я была, когда разносила их вертолёт или как там это корыто называется.
— А мне кажется, что мы ничего вспомнить про себя не можем, потому что в этих воспоминаниях мы ничего хорошего про себя не узнаем. Я себя уже морально к этому готовлю. Кто знает, может, Акинак действительно прав, и он по сравнению с нами просто аленький цветочек. И что? Сбежать снова в амнезию? Устраниться, потому что мы недостойны решать судьбы мира? А кто достоин? Если такой герой и есть, то он не очень-то спешит на помощь. Возможно, этой планете не повезло. Её судьбу будут решать убийцы. Либо мы, либо имперцы. И насколько я знаю историю, только люди, готовые убивать, что-то решали в глобальных вопросах. Пора признать: мы с тобой умеем убивать. Пусть я и не помню ни хрена про своё далёкое прошлое, но я точно не гимнастикой там занимался. В меня встроено знание рукопашного боя и фехтования, но никак не навыки дирижера или рисования. Плюс наши способности. Не самые созидательные. Я убийца. И ты тоже. Ну и что? Сейчас это востребованная профессия. И вообще, как может решать вопросы жизни и смерти тот, кто не умеет убивать?
— Мне надо подумать, — никакие мои аргументы не цепляли Крапиву, она уверенно скатывалась в депрессию.
Откуда-то мне пришло понимание, что надо делать.
— Остановись тут, пожалуйста.
Крапива припарковалась во дворе какой-то девятиэтажки.
— Ты помнишь, как из головы вычищала всё, что тебе туда наложил доктор Ри?
— Да. Чего там помнить? Просто старалась вспомнить в деталях всё, что со мной происходило.
— А теперь садись и также в деталях вспоминай, как ты стреляла в это, как ты говоришь, корыто. Вспоминай всё. Эмоции, мысли, физические ощущения. Вспоминай себя. Тебе повезло увидеть кусочек прошлой себя, и ты сразу «монстр», «мне не нравится». Вспоминай!
— Я не хочу.
— Вот именно. Разработчики амнезийного оборудования могут смело принимать заслуженные овации. Их подопытный не хочет вспоминать себя. Ты не хочешь смотреть в лицо даже кусочку своего прошлого. И к чему тебя это приведёт? Могу сказать. Гарантированный способ не смотреть прошлому в лицо — это прийти к доктору Ри с просьбой накачать тебя вымышленными воспоминаниями. Это не выход. Садись и вспоминай себя. Это никакой не монстр их расстрелял, это была ты. С твоими способностями. Садись и работай!
Видимо, я сейчас на последней фразе какую-то способность задействовал. Крапива злобно посмотрела на меня, но подчинилась. Тяжело вздохнула и закрыла глаза.
Прошло пять минут. Через закрытые глаза полились слёзы. Я просто сидел рядом и молчал. Слёзы прекратились, но выражение лица оставалось мрачным, потом мрачность сменилась какой-то решимостью. А спустя ещё десять минут нахмуренные брови раздвинулись, и лицо стало спокойным. Крапива глубоко вздохнула и открыла глаза. Немного помолчала и стала говорить:
