Анатолий Георгиев — бывший студент одного из ведущих вузов Советского Союза — делится воспоминаниями о своих студенческих годах в 1980-е. Книга погружает читателя в атмосферу того времени, когда молодое поколение искало свое место в быстро меняющемся мире. Через личные истории автор передает дух эпохи, рассказывая о надеждах, мечтах и разочарованиях своих сверстников.
© Георгиев А. В., 2024
© Оформление. ООО «Проспект», 2024
Хочу поблагодарить всех студентов истфака МГУ имени М. В. Ломоносова выпуска 1981–1986 и особенно Рауфа, Костю и Леху за то, что вы были в моей жизни. Многих лет жизни всем!
Особая благодарность моим коллегам-писателям, Дмитрию Ромову, автору серии «Цеховик», и Михаилу Владимировичу Иванову по кличке Артур Болен. Первый терпеливо полгода выслушивал мои рассказики с воспоминаниями о Москве восьмидесятых, пока их не собралось столько, что я подумал: а не сделать ли мне книгу? Второй написал свой роман-исповедь «Лестница в небеса», я прочел и понял: а ведь так можно! После его благословления я решился приступить к работе. В общем, без Дмитрия и Михаила этой книги бы не было. Теперь дело за малым: пусть читатель решит, стоило ли мне их благодарить.
Я не ангел и не бес, я обычный человек, которому довелось прожить в двух — быть может, в трех — эпохах. Я совершил множество ошибок и даже вещей, которых стоит стыдиться, и часто помогал близким, заслужив, надеюсь, их благодарность. Я добивался успехов и терпел поражения, вырастил сына и трио дочерей, построил не один дом и посадил десятки деревьев. И теперь я хочу рассказать немного о пережитом, о том, что может быть интересно читателю. О том, как я был мажором в СССР.
Перед вами не исповедь. Исповедь — жанр сложный и не каждому взявшемуся за перо доступный. Она есть чувствописание, и я, увы, не готов к подобному. Не потому, что не хочу каяться, а потому, что элементарно не помню свои эмоции, тревоги и сомнения, дурные или светлые мысли в тот или иной момент моего прошлого, тридцать-сорок лет назад. Но я готов к честному рассказу, без утайки и увиливаний.
И еще. Мой личный компас совести всегда — и в юности, и в зрелости, и на пороге старости — всегда указывал одно направление: быть порядочным человеком. А все прочее — рост, вес, статус, пайки, деньги, звания и чины — было и остается второстепенным. Я так думаю!
Мое детство было наполнено глубоким символизмом. Пусть меня упрекнут в излишней склонности к притянутым за уши ассоциациям, но было так. Мое первое воспоминание как вспышка слайда на стене: я сижу на подоконнике и с интересом разглядываю гигантский плац дивизии МВД, что на Красноказарменной улице. Потом я немного подрос и переехал на Юго-Запад, на улицу имени великого академика, где, вывешиваясь из окна, смотрел на большое футбольное поле. Там, за окном, с утра до вечера гоняли мяч, а вдали в яркий солнечный день сверкал шпиль на высотке МГУ.
Чем не символ? Первая часть детства прошла под знаком марширующих строем колонн, вторая — под знаком свободного самовыражения, которое дарят футбол и научный поиск. Точно так же и вся моя жизнь разделилась на две неравные части: в первой я, скованный одной цепью, живя в «красной казарме», ходил в колоннах на демонстрации и жил в счастливой уверенности, что вокруг все прекрасно, что мне всегда помогут; во второй — самостоятельно выгребал против течения, пихался локтями во имя личного успеха, ежесекундно ожидая подножки или толчка в спину, и развивал свой разум, освободившись от навязанных штампов и идеологем.
Там, в самой ранней части моего детства, мне было тепло, уютно и безопасно, мне не нужно было думать о куске хлеба и кружке молока, я был уверен, что меня все любят, и понятие зла было отвлеченной книжной абстракцией. Точно так же было со мной, пока я жил в Советском Союзе.
В своем раннем детстве, в семье, где рождались одни девки, я был пупом земли, и мои еще не повзрослевшие тетки считали меня мажором, завидуя моему положению в семейной табели о рангах. Точно так же смотрели на меня окружающие, когда я оканчивал школу и когда был студентом-аспирантом, ибо мой отец десять лет отработал на серьезном посту в ЦК КПСС, инструктором в Отделе науки и учебных заведений, и потом на дипломатическом поприще, а в моей большой многопоколенной семье было не счесть лауреатов всех уровней премий СССР, профессоров и «небожителей», не вылезавших из-за границы, что по тем временам считалось суперкруто.
Да, я был мажором, но мажором советского разлива! По крайней мере, с точки зрения советского обывателя.