— А ее оторвали проклятые гринго, и получился кубинский лобстер, а по-научному — большой лангуст, — смеется Валера, и мы смеемся вместе с ним: на Кубе веселье — это нормальное состояние души.
Хуан разделывает одного «лобстера», разрубая широким мачете мощную шейку. Он поливает белое мясо лаймом, присыпает его серой солью и перцем. Ба, да это же карибское севиче! Лапки безжалостно отрываются и летят за борт.
— Это же крутейшая закуска под пиво, — грустно провожаю взглядом уплывающий деликатес.
— Нет льда — нет пива. Кубинская мудрость, — просвещает нас Хуан. — Ром гостям — от пуза!
Наш катер устремляется строго на восток. Позади широкими бурунами расходится лазоревая вода, блестят на солнце брызги. Там вдали, за спиной, чужая сторона, Америка, на землю которой, как я часто в шутку говорю друзьям, моя нога ступит только в сапоге оккупанта.
«Гудбай, Америка, о, где я не буду никогда…» — даже оглядываться не стану. Мой взгляд устремлен вперед, где за океаном и разжиревшей Европой лежит моя многострадальная страна, которая еще стоит на коленях после того насилия, что над ней учинили. Но я верю, что ей достанет сил, как много раз в прошлом, подняться и засиять назло всем недругам, подобно утренней звезде. Замучаетесь нам клешни отрывать, надорветесь. Гудбай, Америка!