Рассказ повествует об истории суккуба Джорджины, в то время, когда она жила в эпоху итальянского Ренессанса. В «Мазках кистью» Джорджина предстает перед нами в образе Бьянки — аристократки из Флоренции — в самый разгар «Сожжения суеты» — времени, когда многие великие произведения искусства и литература были уничтожены. Джорджина, сблизившись с обаятельным художником, намеревается сохранить предметы искусства Флоренции, идя на большой риск.
Франческа считала, что священник — дело безнадежное, но я все еще верила, что смогу затащить его к себе в постель.
— Святой отец, помогите мне, — рыдала я, упав перед ним на колени. — Я не знаю, что делать. Я обречена. Я буду вечно гореть в Аду. Для меня больше нет надежды на спасение.
— Дитя, дитя, — пробормотал он, — Конечно же, надежда есть. Бог прощает все.
Святой отец наклонился вперед, глядя на меня добрыми глазами, но не прикасаясь ко мне — я с трудом сдержала раздраженное рычание. Весь смысл плаксивого спектакля состоял именно в этом. Ему представлена такая великолепная возможность нежно погладить меня по руке, или — еще лучше — заключить меня в объятья сострадания. А после, возможно, он мог бы успокаивающе провести рукой по моей щеке, затем, возможно, по шее, по груди…
К сожалению, отец Бетто не поддался ни одному из этих искушений. Как бы то ни было, я знала — уединенные встречи со мной нелегко ему давались. Он понимал, что это рискованно — как для его самообладания, так и для репутации. Однако, благодаря моим деньгам и власти, я настояла на том, что только он может поддержать меня во время моих «духовных кризисов», которые меня постоянно одолевали.
— Я очень хочу быть хорошей, — я продолжала стоять на коленях, демонстрируя, как сильно боль моих грехов терзает мою грудь, и предоставляя ему прекрасный обзор упомянутой груди. — Но я слаба. Мне кажется, мирские слабости берут верх надо мной.
— Это не так. Вы навечно принадлежите Церкви. А в больнице все еще говорят о вашем последнем пожертвовании. Бог воздает за такую доброту.
— Но достаточно ли этого? — прошептала я.
Я знала, что слезы блестели на моем лице подобно драгоценным камням — ведь я сама создала их. Совершенство. Отличное дополнение к моей красоте. Никаких красных глаз или пятен на коже.
— Это только начало пути. Если вы искренне хотите двигаться дальше, вам следует отказаться от излишеств. Это платье, например, гораздо более… изысканно, чем необходимо женщине вашего положения.
Я оглядела свое платье. Это была сама красота — изумрудно-зеленая парча поверх золотистого шелка. Привилегия наличия «брата» в гильдии торговцев шелком. Когда более тысячи лет назад я была смертной, сам император не мог позволить себе носить нечто столь прекрасное.
— Это платье?
Чтобы убедиться в том, что и так было очевидно, а именно — какое именно платье он имел в виду, я провела руками вдоль всего моего тела, медленно скользя по груди и бедрам. С небольшой вспышкой торжества я отметила, с какой неохотой он отвел взгляд.
— Но я… Я не могу…
Это означало избитый спор между нами. Всегда одно и то же. Я прибегала к нему, оплакивая состояние моей души, а он делал упор на излишества и особенности моей жизни, от которых мне следует отказаться. Я слушала, еще немного рыдала, обещала как следует подумать над его словами, но потом ничего не менялось.
— Как вам известно, Фра Савонарола[1] настоятельно призывает весь город отказаться от излишнего тщеславия. Он планирует собрать все предметы роскоши и сжечь их в Покаянный День.[2] Вам следует принять в этом участие. Возможно, это станет для вас возрождением. Очищение огнем.
Я улыбнулась и пробормотала что-то умиротворяющее. Я бы скорее сама бросилась в огонь, чем стала жертвой сумасшествия Савонаролы. Отец Бетто был яростным поклонником ревностного монашеского обряда, а в последнее время мне казалось, что и все остальные во Флоренции тоже. Жители города превратились в стадо перепуганных овец.
— Существует, конечно, другой путь… путь одиночества, но вам лучше обсудить это со своим братом…
Не прекращая вежливо улыбаться, я ожидала продолжения, хотя и знала, что он скажет. Это была еще одна часто обсуждаемая тема.
— Вы и ваша сестра в течение некоторого времени являетесь вдовами…
— Это все еще причиняет мне боль, святой отец. И Франческе также. Так трудно… так трудно двигаться дальше…
По крайней мере, мы продолжали делать вид, что это именно так. Я и моя напарница-суккуб прекрасно играли этот спектакль — траур по нашим фиктивным мужьям, правда, она никак не может запомнить имя своего «возлюбленного», что выставляет нас в плохом свете.
— Да, да, я понимаю вашу скорбь, но прошли годы. И никто из вас больше не носит траур. Молодая женщина без мужа гораздо более подвержена греху, — особенно учитывая ваше участие в торговом предприятии вашего брата. Это не… подобающе. Вы так часто имеете дело с мужчинами… в общем, некоторые могут задаться вопросом о вашей добродетели. Если вы действительно решили остаться одинокой, вам следует принять обет.
Когда он начинал говорить о монастырях, это означало, что мне пора уходить. Я грациозно поднялась на ноги.
— Я подумаю об этом. Благодарю вас, святой отец.
Он встал вместе со мной. Его взгляд задержался на моем теле чуть дольше, чем следовало. Пряча улыбку, я вышла из церкви, понимая, что это всего лишь вопрос времени.
