Орлов лежал под навесом, наспех сооружённом из веток, на деревянном топчане, сбитом из стволов неошкуренных молодых деревьев. Было душно… Очень душно…
— Пить… пить… — простонал Павел.
Его никто не услышал. Горло казалось было набито горячим песком. Грудь жгло…
— Пить! — из всех сил закричал Орлов.
Подошла, наконец, сестра милосердия в сером халате, с засохшими пятнами крови, и, молча, протянула ему алюминиевую кружку. Павел не мог приподняться. Сестра милосердия позвала пожилого солдата. Вдвоём им удалось приподнять Орлова. Павел дрожащей левой рукой взял кружку и выпил всю воду большими глотками.
Орлов хотел было встать, но чувствовал себя настолько слабым, что даже не попытался сделать этого.
— Вам надо лежать! — грубым, прокуренным голосом порекомендовала ему сестра милосердия и ушла.
Орлов забылся в тяжёлом сне, в котором сначала он командовал ротой под Кельцами осенью 1914 года, потом лежал в купе санитарного вагона её величества государыни Александры Фёдоровны, затем открылась дверь и в него вошла… нет, не Нина! В него вошла… Жасмин.
— Павел, ты ранен? Не может быть! Родной мой, ты ранен? — громко заплакала она.
Утром Орлов чувствовал себя несколько окрепшим. Он с трудом встал и медленно заковылял по пыльной тропинке.
Военную базу Исла Пой было не узнать. За прошедший месяц она выросла в размерах. Сейчас здесь царил хаос. Беспорядочные ряды палаток и брошенных грузовиков. Повсюду — навесы из веток, следы недавних костров и зловонные выгребные ямы. Возле полевых кухонь шныряли, неизвестно откуда взявшиеся на базе собаки. На каждом шагу встречались раненые, способные передвигаться, которые выпрашивали или сигару, или щепотку табака.
Водоём, из которого снабжали питьевой водой все парагвайские части Северного Чако, покрылся толстым слоем зелёной ряски. Приказом подполковника Эстигаррибья было строжайше запрещено употреблять в пищу сырую воду. Но разве кто-нибудь мог заставить парагвайца готовить терере из кипячёной воды?
Повальная дизентерия, а также большое количество дезертиров и членовредительство наносили огромный вред боеспособности и моральному духу парагвайской армии в Северном Чако.
На следующий день Павел почувствовал резкое улучшение. Уже не кружилась голова, и исчезла, так раздражавшая его, слабость во всём теле. Он мог, без усилий для себя, разговаривать со своими соседями по «госпитальной палате»: тремя лейтенантами, слушавшими его с огромным вниманием и уважением.
Первого октября Орлову привезли из Бокерона его вещевой мешок, а вместе с ним весть о гибели Орефьева-Серебрякова.
— Вот как получилось, Василий! Не поговорим мы с тобой теперь уже никогда! Да будет земля тебе пухом, отважный казак донской! — перекрестился Павел.
Боль сдавила ему грудь, сердце… Тяжело стало дышать… В висках застучало…
Орлов встал и пошел бродить по базе, чтобы хоть как-то забыться. У одной из палаток он увидел группу солдат, которые окружив своего товарища, что-то кричали и давали тому подзатыльников.
— Вора поймали? — не понял Павел и прислушался.
— С днём рождения, Хуан! Расти большой и храбрый! — кричали солдаты, перебивая друг друга, и легонько ударяли своего товарища.
— День рождения сегодня у мальчишки! — догадался Орлов. — Постой, постой! Так ведь сегодня первое октября! Сегодня мне исполняется тридцать восемь лет! Тридцать восемь! Жизнь прошла… Я уже старый, израненный… Одинокий! У меня до сих пор нет семьи! Женщина, которую я сильно любил, погибла… Детей у нас не было. Вот я умру, и что после меня останется? Никаких следов не останется!
Павел, вдруг, почувствовал отчаянную безысходность.
— И так, на мне прервётся род Орловых! Наш род, который веками верой и правдой служил России. Прервётся история.
Орлов, не замечая этого, забрёл в сельву. Здесь солдаты из сапёрного батальона пилили огромными двуручными пилами деревья. Где-то рядом стучали топоры…
Павел очнулся. Спросив у солдат, тащивших на плечах бревно, дорогу назад, повернулся и, сильно сутулясь и прихрамывая на левую ногу, пошёл назад.
Потянулись серые и тоскливые дни. Орлов изнывал от безделья. Его правая рука, по-прежнему, была прибинтована к телу.
Каждое утро, после скудного завтрака, Павел слонялся по базе или вёл беседы с соседями по «палате». Часами рассматривал фотографические карточки Нины, с каждым разом понимая, что она осталась навсегда в его прошлой жизни.
Ночами спал Орлов плохо: урывками. И всегда являлась к нему во снах рыжая Жасмин, пытавшаяся соблазнить Павла своими горячими губами и жарким прикосновением страстных рук. Иногда снился Василий, который молчал и только грустно улыбался.
Через день Орлов выстаивал длиннющую очередь, чтобы показаться хирургу, который его оперировал. Это был аргентинский доктор по фамилии Де Санктис.
Вот и сегодня Павел сидел перед этим лысеющим тридцатилетним крепышом в очках с толстыми линзами.
