По лесенке, ведущей из жилых комнат в трапезную залу, шествовал обедать сияющий Байхин – на руках.
Хэсситай мигом взмыл вверх по лестнице, ухватил Байхина поперек туловища, взвалил себе на плечо, отнес вниз и усадил за столик.
– Слушай, ты, полоумный, – свирепо выдохнул Хэсситай, – если ты свернешь себе шею… – Он замолчал, задохнувшись от возмущения.
– То – что? – невинным тоном поинтересовался Байхин.
– То я тебе шею сверну, так и знай!
Байхин так безмятежно улыбнулся в ответ, что Хэсситай сдался. С подобным упрямством он сталкивался впервые в жизни. Он понял, что удержать Байхина от вечерней прогулки по канату можно только одним способом – связав его этим самым канатом. Хэсситай представил себе обмотанного канатом Байхина и ухмыльнулся: мысленное видение оказалось донельзя сладостным. Какая жалость, что парня невозможно и впрямь утихомирить подобным способом. А ведь невозможно. Непозволительно унизиться до того, чтобы применить силу к своевольному мальчишке. Впрочем, и не нужно. Сам перебесится. Это сейчас он готов из кожи вон лезть, благо дорвался, а со временем поутихнет. Так что вовсе незачем голову ломать, как его окоротить. Пусть уж лучше старается что есть мочи: чем раньше допрыгается, тем скорей угомонится.
Так что вечером Байхин вновь разгуливал по канату, а Хэсситай готовил ему новые целебные припарки и ждал с надеждой, когда же этот упрямец запросит пощады. Лицо у Байхина было цвета размокшего крахмала, и к нему намертво приклеилась торжествующая ухмылка, кривая, как серп. Поначалу Хэсситай еще надеялся, что у парня хватит ума прекратить это самоистязание, но тут Байхин, к его ужасу, принялся читать стихи. Глаза его блестели от непролитых слез, но голос звучал ровно и спокойно.
Что ж, как бывший воин Хэсситай может это понять. Каждый заклинает боль по-своему – кто молчит, кто ругается, кто песни поет… видно, крепко допекло беднягу, раз он прибег к крайнему средству – вхождению в воинский транс, позволяющий терпеть нестерпимое как угодно долго.
Нет. Не как угодно. Только до тех пор, пока нужно. Хоть бы и до смерти, если потребуется. Но умирать как раз и не требуется… так что же он, в гроб загнать себя вздумал? До чего спокойный голос… а теперь уже не просто спокойный – мягкий, глубокий, выразительный. Совсем дело плохо. Паршивец в трансе, и теперь он будет ходить, покуда не соизволит прервать самоуглубление – или пока не свалится замертво.
И нечего надеяться, что транс прервется, когда запас стихов будет исчерпан. Не будет. Воину из знатного дома положено разбираться в поэзии. Хэсситай и половины того не помнил, что декламировал Байхин.
Спустя самое малое время Хэсситаю начало казаться, что он отродясь не слыхивал ничего более зловещего, чем бессмертные «Песни о любимой» древнего поэта Сакариби, а когда Байхин добрался до строки «долговечней роса на траве, чем твой ласковый взгляд», Хэсситай почувствовал, что родись он лет на триста пораньше, в одно время с господином Сакариби, – и он просто удавил бы мерзавца.
Нет уж, на сегодня довольно!
Хэсситай подошел к Байхину, рывком развернул его к себе и несильно, но звучно шлепнул его по щеке, чтобы прервать транс. Байхин охнул, глаза его приняли на миг осмысленное выражение, потом сузились, потемнели – и тут Хэсситай быстро нажал на точки погружения в сон. Байхин устремил было на него взгляд, полный боли и недоумения, но веки его сомкнулись, он обмяк и свалился на подставленное плечо Хэсситая. Даже возразить не успел. И прекрасно. И замечательно. Какой же ты славный мальчик, когда молчишь – просто не верится. Лежишь, сопишь носиком… сопи, приятель, сопи, а я тем временем твои ходули обработаю… не возражаешь? Ну и славно. Щенок строптивый… тебя бы не по щеке похлопать, вызволяя из транса, тебе бы врезать следовало от всей души. К сожалению, оплеуха твое самоуглубление прервать не могла… а прервать его было необходимо: засыпать, не выйдя из транса, равнозначно самоубийству.
Вот так-то, мальчик. Думал, я на тебя управу не найду? Как же. Мне ли не знать, как с полудурками управляться? Сам таким был. Сам меры не знал. И меня мой наставник Хэйтан точно так же погружал в сон, когда мне случалось хватить через край. Ругал он меня потом ругательски – зато и уважал… а для меня в ту пору дороже его уважения ничего на свете не было. Хэйтан был бы от тебя просто в восторге… но я-то не Хэйтан… так на кой ляд Боги послали мне в спутники неустрашимого тигра, обезумевшего от яростного желания стать беленьким котеночком?! Тебя бы, паршивца, на мое место – когда я, котенок, вынужден был корчить из себя тигра, – что бы ты тогда стал делать?
Хотя… а кто сказал, что ты тигр? Ярость в тебе живет совершенно тигриная, согласен… но ведь и из меня тигр получался очень даже убедительно. Я вырос под звон оружия – но ведь и ты тоже… вот и разберись, кто прячется под твоей полосатой от синяков шкурой?
Да, но если так… тогда я с самого начала поступал с тобой неверно. Ты очень громко и страшно рычал – а я вынуждал тебя рычать еще громче. А учить-то тебя надо не рычать, а мяукать…
