– Вина, лимонной воды, ягодный взвар? – осведомился подручный.
– Отвар шелкоцветки, если есть, – отозвался Хэсситай.
– Есть, как не быть, – явно подражая толстяку в его несуетливой степенности, отозвался подручный и удалился.
Байхин проводил его взглядом и вновь улегся, закинув руки за голову.
– Давно бросил мечом махать? – Голос Хэсситая звучал неразборчиво.
– Да почитай, годков пятнадцать, – ответствовал банщик, вовсю трудясь над его спиной. – Вот как мне пузо пропороли, я это дело и бросил. Болел я тогда долго… а потом – ну, вы б меня видели! Худущий, что твоя жердь!
Байхин сдавленно фыркнул: вообразить банщика худым оказалось ему не под силу.
– Нанялся я тогда к здешнему банщику в подручные, – пробасил толстяк, продолжая орудовать. – Одежки выдавать и пересчитывать. Что потяжелей – мне тогда невмочь было. А как банщик помер с перепою, я так при сыне его и остался.
Так, выходит, молодой парень – не подручный, а хозяин?
– Толковый парень, – одобрил Хэсситай. – Заморенный только.
– Это он сейчас заморенный, – возразил толстяк. – А тогда и вовсе не жилец был. Ничего, выровняется. Через годик-другой женю его. В самой ведь уже поре малец.
– Это верно, – согласился Хэсситай, переворачиваясь на спину.
– А вы когда мечом махать бросили, господин киэн? – не без опаски полюбопытствовал банщик. – Или… не бросили?
– Бросил, – лениво отозвался Хэсситай. – Лет уже двадцать, как бросил. Бывает, что и таким, как я, удается другим ремеслом заняться. И до сих пор ни одна душа живая… нет, но надо же мне было на тебя наскочить!
– А вы что же, совсем по баням не ходите? – удивился толстяк.
– Отчего же, – возразил Хэсситай. – Вот только в массажную не заглядываю. И ни разу еще не встречал банщиков из бывших воинов… не в обиду будь сказано.
– Какая тут обида, – ухмыльнулся толстый банщик.
Дело у него было поставлено отменно. Едва только он отнял руки от Хэсситая, как в то же самое мгновение раздался перестук бамбуковин. Младший банщик, облаченный в длинное темно-коричневое одеяние, внес небольшой подносик, уставленный чашками, крохотными мисками с сухим и соленым печеньем, цукатами и тыквенными семечками, а также прочей утварью для приятного поглощения напитков и закуски. В центре подноса красовался пузатый сосуд для кипятка и маленький заварник из тяжелого фарфора с темно-синей подглазурной росписью – старинные вещи, теперь таких не делают, теперь такие покупают у торговцев древностями за бешеные деньги. Вот только эти предметы никогда не слыхивали тяжелого дыхания оценщика из антикварной лавки, не изведали осторожных любовно-алчных прикосновений знатока всяческих редкостей. Их не купили, дабы потрафить моде на старину. Просто их приобрели очень давно – может, прадедушка прадедушки нынешнего владельца пленился их тяжеловесным изяществом, – а потом их любовно берегли из поколения в поколение. Небогатые люди обычно куда как ревностно относятся к той малой толике красоты, которая входит в их наполненную трудами жизнь. Сотни и сотни возчиков, рыбаков, ткачей, воинов, разносчиков, лекарей и прочего люда касались этих вещей изо дня в день – и простой белый с синим рисунком фарфор жил своей повседневной жизнью, переходя из рук в руки. Он помнил столько прикосновений, что был неизмеримо древнее всех своих ровесников, ведущих полусонное существование в доме богатого собирателя диковин, – и древностью своей мог гордиться по праву.
– А вот и шелкоцветка! – Хэсситай принял из рук молодого банщика поднос, поставил его на низенький столик, сам распечатал банку с отборными листьями шелкоцветки, сам и напиток заварил, вежливо отказавшись от услуг обоих банщиков.
– А вы, почтенные, нам компанию не составите? – осведомился он после того, как вручил Байхину небольшую тяжелую чашку с восхитительно ароматной жидкостью.
– Мы бы и рады, да никак нельзя. – Старший банщик растопырил толстые пальцы с крохотными вдавлинками от постоянного пребывания в горячей воде. – Это сейчас затишье, а скоро народ валом повалит, знай успевай поворачиваться.
– Если так, то и мы особо рассиживаться не станем, – заметил Хэсситай, с наслаждением прихлебывая из своей чашки.
Толстый банщик кивнул, и по его кивку молодой вновь покинул комнату. Вернулся он почти сразу же. На сей раз он нес с собой сумку Хэсситая и два небольших плотных свертка.
– А это что? – недоуменно вопросил Байхин, покосившись поверх чашки на загадочную ношу банщика.
– Одежда наша, – пояснил Хэсситай. – Все честь честью – выстирано, откатано и уложено так, чтоб не помять. Остается только развернуть и на просушку повесить, а потом хоть сразу надевай. Все как по первому разряду полагается.
– Но… а в чем же мы назад пойдем? – взвыл Байхин. – Мы ведь сменной одежды с собой не захватили…
– Так то – ты, – поправил его Хэсситай, – а я так захватил. И для тебя тоже. Одевайся.
– Но это не моя одежда! – возопил несчастный Байхин, уставясь на новехонький наряд, извлеченный из Хэсситаевой сумки.
– Я сказал твоя – значит твоя, – отрезал Хэсситай. – А если не нравится… как угодно. Хоть в банном кафтане на постоялый двор иди, хоть нагишом.
