– Встань, возьми со стола сверток и вернись на место, – по-прежнему приглушенно скомандовал Хэсситай. – Вот так… а теперь дай его мне.
Байхин протянул Хэсситаю сверток. Киэн почтительно принял его на вытянутые руки, склонил голову и одним резким движением развернул его.
Байхин ахнул. В свертке скрывалась головная повязка – но какая! Неведомая Байхину вышивальщица постаралась на славу: словно заморские цветы, жарко полыхали на ней расписные шарики и пестрополосые кольца! И когда Хэсситай, помедлив мгновение, бережно положил повязку поверх шариков, Байхин трижды склонился перед ней, не дожидаясь подсказки.
– Я вижу, ты уже понял, – одобрительно произнес Хэсситай.
– Да как тут не понять… мастер! – взмолился Байхин. – Мне ее и тронуть страшно.
– И не трогай, – кивнул Хэсситай. – Она покамест еще не твоя.
Он снова смочил кончики пальцев в вине и брызнул им на повязку.
Потом нагнулся и посмотрел: ни одна капля не упала на незаполненную вышивкой ткань – все до единой опустились на шелковые мячики и кольца.
– Очень хорошо. – Голос Хэсситая явственно дрогнул. – Хорошее предзнаменование. Твоя новая жизнь сложится удачно.
Байхин молча смотрел, как прозрачные золотистые капли медленно впитываются в вышивку, оставляя за собой еле заметный влажный след. И снова он понял, что должен поклониться – в последний раз.
Хэсситай совершил все три поклона одновременно с ним, движение в движение, да так четко и слаженно, словно по команде.
– Надевай, – приказал он.
Байхин поднял повязку так осторожно, как если бы она могла от малейшего его прикосновения развеяться струйкой дыма.
– Надевай, – повторил Хэсситай, и Байхин подчинился.
Хэсситай медленно протянул руку к чашке справа от шариков, взглядом указав Байхину на вторую. Байхин поднял чашку, пригубил одновременно с Хэсситаем и так же одновременно поставил ее на место.
– Возьми шарики и вставай… вот так… а теперь прокинь их трижды… хорошо, достаточно. Дай их мне.
Байхин положил шарики в ладони Хэсситая.
– Теперь сними повязку и положи поверх шариков… правильно. А теперь выходи из круга.
Когда Байхин переступил через очерченный канатом круг, Хэсситай тяжело перевел дыхание, словно этот короткий обряд заставил его поволноваться еще пуще Байхина.
– Вот и все. – Хэсситай положил шарики и повязку на столик, рядом поставил недопитые чашки, смотал и убрал канат. – Как себя чувствуешь, господин ученик киэн?
– Еще не разобрался, – ответил Байхин, осторожно повернув голову в его сторону.
Хэсситай усмехнулся: Байхин не только головой, но и всем своим телом двигал настолько скованно, словно опасался, что оно ему не подчинится, – как если бы теперь, по окончании обряда, это тело сделалось иным, не прежним, принадлежавшим ему с рождения, а другим, чужим, которым он еще не вполне овладел.
– Ничего, разберешься, – заметил Хэсситай. – Дело нехитрое.
На сей раз измотанный пережитым за день Байхин уснул почти мгновенно, А Хэсситай долго еще ворочался с боку на бок и елозил щекой по изголовью. Сон не шел к нему. Он мысленно перебирал все, что случилось с тех пор, как Байхин навязался к нему в ученики, клял и казнил себя в душе нещадно, искал хоть каких-то оправданий – и не находил их.
Ну что, Хэсситай, домудрился? Допридумывался? И кого перехитрил – сам себя! Что теперь новенького измыслишь? То-то у тебя в голове умных мыслей, что в кошельке после попойки – денег…
