Ничего, ничего… будь в часовне обычная публика, Хэсситай мог бы выбежать наружу, мог бы попытаться… но сейчас, когда вопрос идет о жизни и смерти этих детей, нельзя ни малейшим движением дать понять, в какой страшной опасности находится человек под куполом… нельзя, нипочем нельзя допустить, чтобы они испугались… иначе все окажется напрасным… стоит им испугаться хоть самую малость, и никакой смех их уже не исцелит… трижды будь прокляты усердные храмовые служки!.. он не может ничего сделать… и Байхин не может сделать разворот на перетянутом канате… он может только пройти его из конца в конец… но с той стороны негде спуститься, и спрыгнуть нельзя – слишком высоко… значит, нужно еще раз пройти по слишком туго натянутому канату… только так Байхин может вернуться к шаткой скрипучей лесенке… Бог Исцелений, Боже ты превеликий, пусть он дойдет, пусть он только дойдет… ради Байхина прошу, ради тех, для кого он рискует, – пусть он только… И тут канат лопнул.
Долго, нескончаемо долго Байхин падал вниз. Казалось, вечность – а то и не одна – миновала прежде, чем маленькая фигурка, внезапно сделавшись большой, грянулась на холодные каменные плиты.
Хэсситай онемел. Он не мог вздохнуть, не мог заплакать – горе выжигало слезы, не давая им подступить к глазам. Рядом с ним мелкой дрожью трясся врач. Крупные слезы катились по его лицу, затекая на прыгающие губы, на тощий подбородок… Опытный лекарь понимал, что к чему. Он понимал, что для Байхина нет ни малейшей надежды. После такого падения человеку уже не подняться живым. Но Байхин поднялся.
Он встал – встал, хотя в его теле не осталось, не могло остаться ни одной целой кости. Пока маленькие зрители, среди которых не было ни врачей, ни акробатов, не успели понять, что же произошло.
– Веревочку порвали, – жалостно загундосил он, задрав голову кверху и тыча пальцем в сторону обрывков каната.
Хэсситай издал сухой хрип и вновь задохнулся.
– Подумаешь, – пренебрежительно заявил Байхин, – у меня лучше веревочка есть – вот!
И с этими словами он выдернул пояс из штанов и победно воздел его кверху. Штаны поползли вниз. Байхин триумфально встряхнул поясом, и над зрителями пронесся долгожданный смешок. Хэсситай тихо застонал. Врач зажал рот ладонями, не смея рассмеяться и не в силах сдержать хихиканье – он был и вправду смешон, этот бесштанный триумфатор.
Байхин наконец-то заметил, какой предательский фокус выкинули его штаны, конфузливо охнул, подхватил их и убежал в алтарную, провожаемый радостным хохотом.
Едва ступив за панели, он пошатнулся. Из-под грима проступила отечная бледность. Грудь при каждом вдохе перекашивалась, и воздух с влажным клекотом натужно выползал из глотки. Идти Байхин уже не мог – но он все еще стоял, и это было настолько жутко, что ни врач, ни Хэсситай не посмели протянуть к нему руки, чтобы подхватить, когда он упадет.
– Они… смеялись? – выдохнул Байхин.
На долю мгновения врачу померещилось, что Байхин мертв: ведь разве только мертвый не услышит, каким гулким эхом перекатывается хохот под сводами часовни. Но помрачение потустороннего кошмара тут же сменилось горестным ужасом, едва только лекарь разглядел в полумраке алтарной тонкие струйки крови, стекающие из ушей Байхина по неестественно напряженной шее.
– Они… смеялись? – требовательно прошелестел Байхин одними губами, не отрывая взгляда от лица Хэсситая.
– Да, – ответил Хэсситай, двигая губами с преувеличенной отчетливостью.
Байхин снова качнулся, словно собираясь шагнуть, и тяжело и медленно, как выплеснутый из ковша расплавленный свинец, рухнул на пол. Руки и ноги его вывернулись под совершенно немыслимым углом. Меж панелей пробивалась узкая полоска света, наискось пересекающая сизый дымок алтарных благовоний, словно над Байхином взметнулось золоченое погребальное покрывало. И внезапно золотой отблеск угас.
В просвет между панелями просунулось улыбающееся личико. То ли эта девчушка была посмелее прочих, то ли не утерпела, то ли другие дети ее подначили пойти да поглядеть… да какая разница, отчего малышка сорвалась со своего места и побежала к алтарной? Может, просто спасибо сказать хотела… теперь это уже не важно, потому что теперь все стало окончательно бессмысленно. Она уже увидела распластанное на полу тело… а Байхин еще жив – и последним, что он услышит в жизни, будет крик ужаса… и он умрет, зная, что умирает напрасно… великий киэн, настоящий мастер, который доиграет представление до конца и лишь потом упадет замертво… напрасно, тысячу раз напрасно… Но вместо испуганного вопля в тишину алтарной ворвался звук настолько неуместный, что даже врач очнулся от тупого отчаяния и с недоумением оглянулся вокруг: да кто посмел столь кощунственно насмехаться над умирающим? Причудилось, не иначе… да нет, где там причудилось! Звук повторился: смачный храп, наглый и беззаботный. Неужели Хэсситай… нет, не Хэсситай – его рот приоткрыт от изумления и звуки издавать не способен. Врач осторожно посунулся к Байхину – и замер, не в силах отпрянуть.
