Смеялись все. Визжали от восторженного смеха дети. Хохотал, уперев руки в колени, старенький морщинистый священник. Заходился заливистыми взбулькиваниями врач, не забывший еще, как этот рослый парень, роняющий шарики, задыхался в предсмертном хрипе на полу алтарной. И степенно-раскатисто взрыкивал мрачный больничный служитель. Когда Байхин под самый конец представления повторил свой номер с воображаемой пчелой, зрители изнемогали от смеха.
– А теперь, – объявил Хэсситай, когда Байхин раскланялся под общий хохот, – прошу внимания!
Смех не прекратился, но сделался потише.
– Настало время последней и самой главной шутки, – весело блеснув зубами в широченной улыбке, произнес Хэсситай. – Есть на свете много очень мрачных людей. Вот над ними мы и подшутим. Вы готовы?
Из всех уст выдохнулось восторженное радостное: “Да-а-аа!”
– Тогда слушайте меня внимательно. Сейчас вы все спокойно встанете со своих мест… тихо и спокойно… вот так… и скорчите самые печальные рожи, какие только сумеете… нет, по-настоящему печальные.
– Это такая игра, – пришел ему на помощь Байхин. – Мы все будем играть в тех, кем мы недавно были. И чем печальнее получится рожа, тем лучше выйдет розыгрыш. Мы всех вокруг разыграем, верно?
Снова нестройный утвердительный вздох.
– Очень хорошо, – одобрил Хэсситай. – С такими кислыми рожами мы точно разыграем всех до единого. А теперь тихо-спокойно… медленно-чинно…
Когда больничный служитель, вновь напяливший на физиономию прежнее угрюмое выражение, выводил понуривших головы детей из часовни, сторонний наблюдатель нипочем бы не усомнился – все они больны, как и прежде, и со дня на день смертная тоска явится снимать свою ужасную жатву. Сдержанное шушуканье, фырканье и подталкивание локотком в бок, разумеется, не в счет: их не смог бы заприметить даже очень пристрастный наблюдатель, ибо дети, если захотят, преотлично умеют таиться от взрослых с их тупым настырным вниманием.
– А это вы правильно, господин киэн. – В голосе врача преданность граничила с обожанием. – Если бы стало явным, что дети выздоровели, да еще так – все враз… А теперь я смогу их отправить по домам по одному, по двое, не привлекая внимания.
– Вот и ладно, – рассеянно отозвался Хэсситай и тут же обернулся к Байхину; – Ты как себя чувствуешь?
– Хорошо, – удивленно признался Байхин. – Странно… даже лучше, чем до выступления. Есть только хочется до потемнения в глазах.
– Так и должно быть, – ухмыльнулся Хэсситай. – Умирать и воскресать – дело тяжкое, утомительное. Господин врач, нельзя ли полечить молодого мастера от голода… ну, хотя бы парочкой лепешек?
– Конечно, – смущенно улыбнулся врач. – Я уже распорядился. Сейчас вам полные дорожные сумки еды принесут.
– Сумки – это своим чередом, – возразил Хэсситай. – Нам бы еще нужно в храме задержаться. Нет ли чего перекусить прямо сейчас?
– Задержаться? – Врач потер переносицу уже знакомым Байхину нервным жестом. – Не искушайте судьбу, господа киэн. И то уже чудо, что никто из королевских наблюдателей сюда не заглянул… а ну как заглянет? Не след вам тут задерживаться.
– Кто спорит, – Хэсситай махнул рукой, – а только придется. Так что вы поспособствуйте насчет еды, а мы тем временем постараемся поскорей управиться.
– Но зачем? – взмолился врач.
Хэсситай задрал голову и озабоченно взглянул наверх, туда, где на крюках покачивались обрывки каната.
– Есть у киэн такое правило, – вздохнул Хэсситай, – если трюк не удался – повтори его. Повтори, пока не пройдет без осечки. А уж если упал, разбился – тем более. И уж тогда только можешь отдыхать. Тело должно последним запомнить не поражение, а победу. Если оно запомнит падение, то и в следующий раз упадет. Нам нужно повторить проход по канату.
Врач охнул и отступил на шаг.
– Вы опять хотите загнать его туда, на верхотуру? – дрожащим голосом осведомился он. – После всего, что было?!
– Именно после всего, что было, – отрезал Хэсситай. – Байхин, тащи запасной канат.
Врач хотел что-то сказать, взглянул на Хэсситая, осекся, кое-как развернулся на полусогнутых ногах и засеменил прочь, бормоча: “Так я насчет еды мигом…”
Хэсситай снова вздохнул. Легко придавать своему голосу жесткую уверенность, которой на самом деле не чувствуешь. Куда сложней и в самом деле счесть себя непогрешимо всезнающим и бестрепетно приказывать то, от чего душа возмущается.
– Тебе помочь? – спросил он, когда Байхин вернулся из алтарной с запасным канатом.
– Да нет, я сам, – ответил Байхин, резко выдохнул и полез наверх по шаткой лесенке.
Петля вновь точно обхватила противолежащий крюк. Только на сей раз никакие доброхоты не натягивали “провисающий” канат. И внизу стоял Хэсситай, готовый смягчить его падение мощным толчком, перебивающим дугу полета. Конечно, полностью смягчить падение с такой высоты немыслимо, и пару-другую костей Байхин сломает… да и Хэсситай тоже… но по сравнению с тем, что случилось, это называется дешево отделаться.
– Эй, – крикнул снизу Хэсситай, – смотри мне там – без фокусов! Только общий проход. Выдуриваться будешь в другой раз… слышишь?
– Слышу, – сквозь зубы ответил Байхин и шагнул на канат.
