Аббат Фергас был рад тому, что он так и не доехал тогда до Эофервика. Он ведь некоторое время спустя побывал в этом городе – столице Дейры, – и ему не понравились его многолюдные улицы и крикливые торговцы. Да и запахи города ему не понравились. Ему больше пришлась по душе спокойная жизнь, посвященная размышлениям и наставлению прихожан, – то есть та жизнь, которую он вел в Энгельминстере. Одна из его величайших радостей заключалась в том, чтобы видеть, как те юноши, которые набрались у него знаний о священных книгах и учении Христа, покидают монастырь и расходятся по городам и деревням, дабы нести благую весть другим людям.
Кенред был еще очень юным, но отличался сообразительностью, склонностью к размышлениям и чувствительностью. Впрочем, для него были также характерны упрямство и импульсивность. Тем не менее Фергас полагал, что осталось уже не так уж много времени до того, как Кенред будет готов покинуть пределы монастыря. Аббату было ясно, что этот мальчик хочет для себя чего-то большего, нежели ежедневное изучение небольших отрывков из жизнеописаний святых и повторение молитв вместе с другими монахами и послушниками. Кенред проявил неплохие способности к чтению и письму, и его знание латинского языка было вполне сносным. «Возможно, он станет писцом, – подумал Фергас. – Если только не сбежит раньше времени из монастыря и не наделает каких-нибудь глупостей».
Старому аббату вспомнилось горе, которое довелось пережить Кенреду всего лишь несколько месяцев назад. Фергаса не переставала удивлять способность молодых людей быстро возвращаться к обычной жизни после перенесенных страданий. Кенред, впрочем, заметно повзрослел после того, как убили его сестру, после того, как он угодил в лесу в руки тех воинов, но его неугомонный нрав почти не изменился. Фергас молился за этого мальчика, и Иисус, похоже, услышал эти молитвы.
В течение зимы Кенред погрузился в учебу с возросшим энтузиазмом. Коротких зимних дней отнюдь не хватало этому юному послушнику, который всегда жаждал знаний. Нередко случалось так, что в конце дня Кенред просил Фергаса объяснить ему тот или иной малопонятный момент из священных книг. Или же еще раз рассказать о жизни святого, которому был посвящен этот конкретный день. Фергаса радовало такое стремление к знаниям и желание во всем разобраться. Кенред, судя по всему, стремился получить ответы на сложные вопросы, относящиеся к бытию.
Однако сам Фергас становился слишком старым. Он иногда так утомлялся к концу дня, что эти постоянные просьбы Кенреда рассказать и объяснить ему что-то еще вызывали у него раздражение. Он даже стал более раздражительным, чем обычно. Аббат печально улыбнулся. Он прекрасно знал о том, каким его считают юные послушники (да и большинство взрослых монахов тоже). Они считают его старым, вспыльчивым, вечно всем недовольным и гневающимся даже из-за пустяков. Все это было правдой, однако было правдой и то, что он безоговорочно любил своих братьев во Христе и всегда старался пробуждать в них лучшие качества.
В данный момент аббат Фергас был зол, как никогда. Погода была ужасной. Из мрачного – серого, как железо, – неба все время лил как из ведра холодный дождь. В комнате, в которой он сидел с Кенредом и еще четырьмя послушниками, царила полутьма. От холода и сырости у него ныла спина.
– Нет, нет и нет! – сердито сказал Фергас. – Я уже в сотый раз повторяю, что после того, как краситель затвердеет, нужно добавить железистую соль, а иначе цвет быстро станет блеклым.
Он забрал у Кенреда порошок, но по неосторожности рассыпал немного этого дорогого вещества на грубо сколоченный стол, за которым они работали.
– Вот посмотри, что я из-за тебя сделал. У нас этого порошка и так уже очень мало.
Один из других четырех послушников – прыщавый мальчик по имени Далстон – хихикнул. Аббат Фергас бросил на него свой печально известный взгляд, а затем снова повернул голову к Кенреду и спросил:
– Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?
Но Кенред ничего не ответил: он смотрел сейчас не на Фергаса, а на человека, появившегося в дверном проеме.
Кенред побледнел. Его рот приоткрылся. Другие послушники посмотрели туда же, куда и Кенред. Фергас повернулся, чтобы выяснить, кто это мешает ему объяснять, как готовят чернила.
Когда Беобранд заметил, что они приближаются к Энгельминстеру, он понял, что оказался в трудной ситуации. Он был уверен, что Хенгист вознамерился причинить вред тем людям, которые когда-то его приютили.
А он никак не мог этого позволить. У него в голове лихорадочно зароились мысли. Что он может сделать, чтобы остановить Хенгиста и всех остальных? Он в последнее время терпеливо ждал подходящего момента для того, чтобы отомстить за Катрин, но теперь времени на ожидание уже не оставалось.
Ему необходимо действовать.
Однако он ведь только один, а их – целых пятеро. Он потер голову слева, все еще очень хорошо помня о том, что произошло, когда он попытался сразиться с ними, не имея ни плана действий, ни каких-либо преимуществ.
Хенгист обернулся, сидя в седле.
