Но и после этого по стране продолжали распространяться клеветнические слухи, направленные против Кызыл-Арслана.
По требованию Гатибы султан Тогрул обвинил азербайджанцев, занимавших в Хамадане высокие государственные посты, в причастности к убийству атабека и велел заключить их в тюрьму.
Гатиба стремилась во что бы то ни стало сместить Кызыл-Арслана с поста правителя Азербайджана.
Кызыл-Арслан еще до получения письма Гатибы узнал о внезапной насильственной смерти атабека. Он догадывался о том, кто был истинный виновник кончины брата, и не торопился с отъездом в Хамадан.
Гатибе было послано письмо, написанное кратко и сдержанно.
"Уважаемая мелеке!
Я, как и Вы, испытываю чувство горечи из-за беды, постигшей нашу династию. Мне следовало бы лично выразить Вам мое соболезнование, однако вредные слухи, которые начали ходить по стране в связи со смертью брата, не позволяют мне приехать в Хамадан. Я пока не должен покидать Тебриз, так как это может нанести вред власти элахазрета. Прошу Вас передать это хазрету Тогрулу.
Кызыл-Арслан. Тебриз"
Кызыл-Арслан не послал в Хамадан ни одного человека для участия в празднестве "джулюс". В Азербайджане султана Тогрула упорно называли иноземным джасусом. Кызыл-Арслан хорошо понимал: события в Хамадане происходят по указке иноземных хекмдаров. В Северном и Южном Азербайджане начались военные приготовления. Этим Кызыл-Арслан хотел оказать давление на политику Хамадана, запугать Тогрула и вырвать его из-под влияния иноземцев. Распускаемые по воле Гатибы клеветнические слухи, аресты проживающих в Хамадане азербайджанцев, обвиняемых в приверженности Тебризу, удручающе действовали на Кызыл-Арслана.
Прежде всего он полностью прервал связь Северного и Южного Азербайджана с Хамаданом. Отныне азербайджанцы стали считать своей столицей Тебриз, хекмдаром - только Кызыл-Арслана.
Видя такое положение, Тогрул забеспокоился. Он понимал: без Азербайджана его салтанат долго не просуществует. Но самолюбие не позволяло ему обращаться к Кызыл-Арслану, и он решил избрать другой путь: привлечь на свою сторону влиятельных людей Азербайджана.
Он написал письмо Фахреддину:
"Уважаемый Фахреддин!
По воле всевышнего и всемилостивейшего Аллаха, мудрейшего пророка Мухаммеда и священного повелителя правоверных власть в империи перешла к ее законному султану. Сейчас она всех моих честных верноподданных ложится святая обязанность: сплотиться вокруг своего хекмдара и бороться за счастье народов салтаната.
Ваш род знаменит героическими подвигами и преданностью интересам родины. Поэтому я решил предоставить Вам в моей столице ответственный пост, дабы мы вместе могли бороться за счастье наших народов.
Даю слово хекмдара, Вашей жизни будет гарантирована полная безопасность.
Ответ на это письмо передайте с моим же гонцом.
Хамадан. Тогрул".
Одновременно он отправил письмо и поэту Низами:
"Уважаемый поэт!
Я счастлив иметь возможность передать Вам мой искренний привет. Самые приятные минуты в моей жизни были те, когда я думал о Вас, читая Ваши мудрые и благозвучные стихи. Всевидящий и всемогущий Аллах свидетель тому, как я был опечален, узнав, что ширваншах Абульмузаффер не оценил по достоинству Вашу поэму "Лейли и Меджнун" и не наградил Вас. Поверьте, я стал меньше уважать хагана. Великий поэт не должен огорчаться, ибо у хекмдаров в разные минуты бывает разное настроение. Иначе и немыслимо: душевное состояние владык мира зависит от положения государственных дел и происходящих событий. Я уверен, Вы передали свою бесценную поэму ширваншаху в минуту, когда он был чем-то .удручен.
Я прошу великого поэта написать для меня дастан "Фархад и Ширин". Только такому большому мастеру, как Вы, под силу создать поэму, прославляющую доблесть народов Востока и любовь,
Моя награда за этот труд превзойдет все ожидания уважаемого поэта.
Тогрул. Хамадану.
Через несколько дней Низами получил письмо от Кызыл-Арслана, которому он обрадовался, ибо письма правителя Азербайджана всегда были содержательны и интересны.
Кызыл-Арслан писал ему:
"Я был лишен возможности продолжительное время переписываться с нашим большим поэтом.
Как Вам известно, у меня было свое суждение о женщинах, стремящихся заниматься государственными делами. Если Вы не забыли, в одном из писем, которое я написал Вам минувшей осенью, я возражал мыслям поэта Фирдоуси, который, характеризуя женщин, впадает в излишнюю крайность. Фирдоуси говорит: "Как было бы хорошо, если бы женщина и дракон вечно оставались под землей! Тогда мир был бы освобожден от двух скверн". Я осудил поэта Фирдоуси за грубость и резкость, хотя писал Вам, что не считаю женский ум совершенным и достойным восхваления. На это Вы откровенно написали мне: "Я не разделяю Вашу точку зрения и создаю в своих произведениях образы героических женщин, таких, которые наделены мудростью и способны руководить государством...". Как сейчас помню, Вы говорили в своем письме о необходимости участия женщин в общественной жизни. Я не пожелал тогда спорить с Вами, решив, что навязывать поэту чуждые ему мысли - большое невежество.
