Этот голос, не принадлежавший ни мужчине, ни женщине, скорее уж больше всего походил на мальчишеский.
– Вижу, ты ранен, – продолжал говорящий, едва я был уложен к его ногам. – Встать сможешь?
Я, еле ворочая языком, ответил, что вряд ли.
– Понимаешь ли, лежать здесь не слишком удобно, а вот упасть отсюда проще простого. Там, дальше к крупу, есть гондола, но, боюсь, хобот Мамиллиана до нее не дотянется. Придется тебе посидеть здесь, спиной к вертлюгу.
Его ладони – небольшие, мягкие, довольно влажные, – скользнув под мышки, подхватили меня, потянули кверху, и, вероятно, именно их прикосновение подсказало мне, кто он таков. То был тот самый андрогин, с которым я некогда встретился в стенах укрытого снегом Лазурного Дома, а после – в потайной комнате, хитроумно замаскированной под картину на стене одного из бесчисленных коридоров Обители Абсолюта.
Из глубин памяти Теклы всплыл его образ в драгоценном убранстве. Да, он сказал, что узнал меня, однако я, ошеломленный, не в силах в это поверить, откликнулся условной фразой, некогда услышанной от него самого:
– Океанический странник увидел землю.
– Именно так, именно так и есть. Но если ты сейчас упадешь за борт, боюсь, Мамиллиан не успеет поймать тебя… несмотря на его несомненную сообразительность. Помоги ему, насколько сможешь. Я вовсе не так силен, как кажется с виду.
Ухватившись за какой-то выступ на лафете трильхёна, я подтянулся, придвинулся ближе к орудию и вновь опустился на мягкую, изрядно отдающую кислой шерстью шкуру мамонта.
– Честно признаться, – сказал я, – мне ты сильным не кажешься и никогда не казался.
– Твой взгляд – взгляд профессионала, тебе положено разбираться в подобных вещах, однако мои силы переоцениваешь даже ты. А вот ты сам, кстати заметить, неизменно производил на меня впечатление некоего существа из рога пополам с вываренной кожей, и, видимо, это действительно так, иначе тебе не дожить бы до сего дня. С ногой что?
– Ожог, по-моему.
– Насчет этого нужно поскорее что-нибудь предпринять, – пробормотал он и слегка возвысил голос: –
– Позволь узнать, что ты здесь делаешь?
– Осматриваю поле сражения. Насколько я понимаю, сегодня ты бился здесь, в наших рядах.
Я кивнул, хотя всерьез опасался, как бы от этого голова не скатилась с плеч.
– А я – нет… точнее сказать, да, бился, однако не собственными руками. К примеру, направил кое-кого из легковооруженных ауксилариев на помощь легиону пельтастов. Должно быть, среди этих ауксилариев был и ты. Не погиб ли в бою кто-либо из твоих друзей?
– Друзей… Подруга среди контариев у меня имелась только одна, и когда я в последний раз видел ее, с ней все было в порядке.
Зубы собеседника блеснули в свете луны.
– Стало быть, интереса к женщинам ты не утратил. Полагаю, речь тут о Доркас, о коей я от тебя уже слышал?
– Нет. Но это неважно.
Тут я замялся, не зная, в какие слова облечь то, о чем собирался спросить (ведь, как известно, откровенно признаться в раскрытии чужого инкогнито – одно из страшнейших прегрешений против приличий), и, наконец, промямлил:
– Я вижу, ты занимаешь один из высших постов в Содружестве. Нельзя ли – если, конечно, излишнее любопытство не доведет меня до падения со спины сего благородного зверя – узнать, зачем тому, кто командует легионами, заправлять тем самым заведением в Квартале Мучительных Страстей?
Пока я раздумывал да выговаривал все это, ночь на глазах темнела – даже звезды гасли одна за другой, словно свечи под сводами огромного бального зала, когда бал завершен и от люстры к люстре идут лакеи с тонкими длинными шестами, увенчанными колпачками для гашения пламени, точно золочеными митрами. Казалось, ответ андрогина доносится откуда-то из невообразимой дали:
– Ты знаешь, кто мы такие. Мы и есть первое лицо Содружества, его истинный и самодержавный правитель, Автарх. Но нам известно большее. Мы знаем, кто ты такой.
Сейчас я понимаю, что перед смертью мастер Мальрубий весьма серьезно хворал, а в те времена ни о чем подобном попросту не задумывался: сами мысли о хворях были мне чужды. По крайней мере половина из наших учеников, а может быть, даже больше, умирала, не дожив до возведения в звание подмастерьев, однако мне даже в голову не приходило, что жизнь в нашей башне подрывает здоровье, а низовья Гьёлля, где мы так часто купались, немногим чище выгребной ямы. Ученики умирали во множестве с давних пор: копая для покойных могилы, мы, оставшиеся в живых, новое поколение учеников, постоянно натыкались на крохотного размера тазовые кости да черепа и хоронили их снова и снова, пока кости предшественников, искрошенные лопатой, не обратятся в мелоподобную пыль, не затеряются в черной, как деготь, почве. Сам я, однако ж, отроду не страдал ничем опаснее насморка и воспаленного горла – недугов, всего лишь внушающих здоровым людям ложную уверенность, будто им известно, что такое болезнь. А вот мастер Мальрубий был действительно болен – можно сказать, видел смерть в каждой тени.
