И почти в тот же самый миг она опять была такой же чужой, как одна из Девяти Сестер. Она выскользнула из моих объятий и из-под моего плаща и, повернувшись, побежала прочь.
Я остался смотреть ей вслед под дождем, рядом с замшелым стоячим камнем; а Кабаль, который наблюдал всю эту сцену, сидя у моих ног, взглянул на меня и мягко застучал по земле хвостом.
Я все еще переживал это мгновение неистового ответа, так быстро промелькнувшего и исчезнувшего снова, что теперь я едва мог поверить в то, что он существовал вообще. Но в самой глубине души я знал, что не выдумал его.
Дав ей время отойти подальше, я свистом позвал Кабаля за собой и снова направился к замку. Дождь опять утих, и винный цвет мокрого вереска сменялся в сумерках дымчато-бурым.
Той ночью, прежде чем лечь спать, я послал за Флавианом в гостевые комнаты и сказал ему то, что должен был сказать. Никто из Товарищей не заговаривал со мной о предложении князя и о табу, которое я придумал на ходу, хотя мне кажется, что они не могли не обсуждать это между собой; и Флавиан теперь тоже ничего не говорил, а только стоял, опираясь одной рукой о поддерживающий крышу столб, и глядел в огонь маленькой, заправленной тюленьим жиром лампы, пока я не был вынужден сам прервать молчание.
— Ну? — сказал я.
Он оторвал взгляд от пламени.
— Ты собираешься взять ее с собой на зимние квартиры?
— Да.
— Ну тогда, раз уж с нами в Тримонтиуме будут жены, то я, конечно же, могу послать за Телери?
Мое сердце сжалось и упало, и теперь уже я уставился в огонь масляной лампы.
— Нет, Флавиан.
— Но какая же здесь разница, сир? — его голос все еще был таким же ровным, как в детстве.
— Такая, что я — граф Британский и я старший над всеми вами, — сказал я. — Иногда командир может позволить себе то, в чем он отказывает своим подчиненным. Поскольку я командир, а командир бывает только один, то, что я делаю, не может служить примером; но если я позволю тебе сделать то же самое, как я смогу отказать в этом любому человеку в Тримонтиуме? И через год крепость заполонят беременные женщины и пищащие дети — опасность для себя самих и опасность для нас — которые будут связывать нам руки и разрывать на части наши сердца!
Но эти слова оставляли неприятный привкус у меня во рту, потому что я никогда прежде не использовал свое положение вождя для того, чтобы взять себе что-то, что не предназначалось бы также и моим людям; будь то даже глоток прокисшего супа или не в очередь перевязанная рана.
Какое-то время мы молчали, потом он сказал:
— Не делай этого, сир.
— я получу за ней в приданое сотню всадников с лошадьми.
Он быстро поднял глаза.
— И для тебя это единственная причина?
— Это достаточная причина.
— Тогда женись на ней и оставь ее у очага ее отца, как мне пришлось на все это время оставить Телери.
— Это… не входит в условия сделки.
Он снова замолчал, и молчание, более долгое на этот раз, было наполнено мягким гудением ветра и шорохом ливня по кровле, потому что ночь исполнила обещание заката. Дверной полог хлопал и вздувался на сдерживающих его крючках, и огонь лампы метался и мигал, посылая к самым стропилам прыгающие фантастические тени. Потом Флавиан сказал:
— Это первый раз, что ты поступил несправедливо, сир.
И я ответил:
— Это не такое уж плохое достижение. Примирись с моей несправедливостью, Флавиан, я не архангел, а всего лишь смертный, которому на плечи давит множество грехов.
— Мы в Братстве не из тех людей, кто много знает об архангелах; просто мы всегда смотрели на тебя… может быть, немного снизу вверх, вот и все, — сказал он и очень медленно двинулся к двери.
Я дал ему почти дойти до нее, но я не мог позволить ему выйти. Я возился со своим поясом, собираясь снять его, потому что отослал Эмлодда пораньше; но тут я бросил пряжку и сказал:
— Малек, не оставляй меня.
Он тут же обернулся, и в прыгающем свете масляной лампы я увидел в его глазах подозрительный блеск.
— Думаю, я бы и не смог.
Он быстро подошел ко мне и опустился на одно колено, чтобы самому расстегнуть пояс.
— Где Эмлодд держит серебряный песок? Эту пряжку нужно начистить. Он не такой хороший оруженосец, каким был я.
Но большую часть этой ночи я пролежал без сна и с горьким привкусом во рту.
В последующие дни жизнь в замке с виду продолжала идти почти как обычно, но внизу, во тьме под поверхностью знакомых вещей, набирал силу неистовый поток. Этот поток не заявлял о себе никакими внешними признаками, и будь я человеком из мира моего отца, я сомневаюсь, что почувствовал бы что-либо вообще; но моя мать, живущая во мне, знала это выражение в глазах людей и слышала в крови знакомое тайное пение.
