Меч на закате полностью

Наконец я почувствовал, что напор течения начинает слабеть, и крикнул остальным, что вода спадает. А еще позже я стоял в ручье уже только по колено, опираясь рукой на ольховую ветку, огромными глотками втягивал в себя воздух, на который у меня, казалось, не хватало времени раньше, и осматривался по сторонам. Еще не рассвело, но сквозь разрывы на все еще затянутом небе я видел утреннюю звезду, которую мы называем Петуший Фонарь, мир вокруг меня был выбившимся из сил и спокойным, и уровень воды в ручье падал, падал; наши запруды и дамбы из хвороста наконец-то держались, и вода, выплеснув свою ярость, возвращалась в прежнее русло.

Она принесла ужасающее количество бед и разрушений, после которых все нужно было налаживать заново, но деревня была спасена. Я оставил Темных Людей заканчивать работу, а сам, вымотанный до предела, потащился обратно в торфяной дом, стоящий за изгородью из боярышника.

Ита встретила меня у входа, который в первом свете дня казался не более чем темным устьем норы на склоне поросшего кустами пригорка.

— Мне подумалось, что голос ручья стихает и ты скоро придешь.

— Ита, ребенок родился? Как они?

Из мрака за ее спиной послышался блеющий, как у новорожденного ягненка, крик, который ответил на мой вопрос прежде, чем она заговорила.

— Ребенок родился, — подтвердила она, — и у них обоих все хорошо.

Она отвела дальше в сторону тяжелый полог из шкур у себя за спиной, и меня встретило тусклое мерцание горящего торфа и обычный для таких мест запах, смешанный с другим, более резким, который я чувствовал раньше в конюшнях, когда жеребилась одна из моих кобыл.

Я поднырнул под притолоку и, спотыкаясь, спустился вниз по ступенькам. Там было больше народу, чем прошлым вечером, потому что некоторые из женщин уже вернулись, и сквозь дерущий горло вонючий торфяной дым я едва смог разглядеть Гуэнхумару, которая лежала на куче шкур там, где я оставил ее вчера ночью. Я хотел было сразу же подойти к ней, но Старейшая сидела на своем табурете прямо у меня на дороге и смотрела на меня сквозь перистый дым очага, и я остановился, словно она схватила меня за волосы, и с внезапным испугом стал ждать того, что она собиралась мне сказать.

Я припомнил женщину, которую видел прошлой ночью, — она все еще сидела там, привалившись к дальней стене и укачивая на коленях ребенка. И услышал детский крик, не бодрое, полное сил блеянье, которое встретило меня на пороге, но слабое усталое хныканье больного существа.

— Это девочка, — сказала Старейшая, и ее маленькие, затянутые блестящей пленкой глаза впились в мои, словно ища ответа в самой глубине моей души. И я чуть было не рассмеялся вслух от облегчения. Думаю, мне никогда не приходило в голову, что ребенок может оказаться не сыном; но новость Старейшей не была для меня плохой, только неожиданной. И она увидела и осудила меня за это косым презрительным взглядом своего народа; и сплюнула в огонь.

— Ай-ай, так, значит, ты оставишь ее. А вот мы, Темный народ, мы мудрее. Если у нас рождается лишняя девочка, мы оставляем ее на склоне холма для Волчьего Народца. Это плохо, когда дочь рождается прежде сына, это знак, что Великие разгневаны и что ее следует отдать Волчьему Народцу. Но она не согласилась на это.

— Она была права, — подтвердил я, — потому что это не лишняя девочка, а дочка, которую мы очень ждали.

Тут я хотел было пройти мимо нее, но ее глаза все еще удерживали меня от оставшихся нескольких шагов, и внезапно я увидел в них тревогу. Слова, выходившие из беззубого жабьего рта, были такими тихими, такими неразборчивыми, что я едва смог их расслышать.

— Было время — Солнечный Господин знает это — когда я начертила узоры в песке и в воде и узнала кое-какие вещи, касающиеся Солнечного Господина; и поэтому я запретила Друиму Дху, юноше моего дома, принести некую весть в крепость Трех Холмов.

Я кивнул, нагибаясь к маленьким блестящим глазам.

— Кажется, ты сказала ему, что есть и более высокие травы, чем мышехвостник. Что-то, что значило больше, чем покой наших сердец?

— Так, Солнечный Господин помнит и понимает… Но вокруг Солнечного Господина была серая дымка, его заслонял от меня туман, и сквозь него я увидела кое-что, но этого было недостаточно. Я не смогла увидеть, будет ли знаком ребенка плющ или остролист, — только что будет ребенок, если Друим Дху не отнесет весть в крепость Трех Холмов. Но теперь сердце подсказывает мне, что лучше отдать этого ребенка Волчьему Народцу.

— У нас, Солнечного Народа, другой обычай, матушка, и я верю, что, по крайней мере в этом, Великие не разгневаны.

И я почувствовал, что она отпустила меня, и сделал последние несколько шагов к Гуэнхумаре.