На какой-то миг мне показалось, что она спит, но когда я опустился рядом с ней на колени, она открыла глаза — огромные серые глаза, словно занимающие собой все ее осунувшееся, без единой кровинки лицо. Волосы у нее на лбу были мокрыми от пота, но ее труды были теперь окончены. Ее тело было таким плоским, что почти не поднимало закрывавшую его накидку из меха выдры; и что-то бесконечно маленькое шевельнулось и снова заблеяло у сгиба ее локтя. Она безмолвно откинула мягкое покрывало и показала мне ребенка. Тельце и личико девочки были сморщенными, но это были всего лишь влажные морщинки только что раскрывшегося макового бутона, который на солнце расправится и станет мягким и шелковистым. Она и была почти такой же красной, как маковый бутон, с легким, тонким темным пушком на головке, и ее глаза, когда она их открыла, тоже были темными и блуждали, как только что прорезавшиеся глаза котенка. Она зевнула, открыв треугольный кошачий ротик, и уснула снова; одна маленькая ручка высунулась из-под шкур выдры, и когда я дотронулся до ладошки, она сомкнулась вокруг моего пальца — словно сама по себе и мягко, точно бескостная морская анемона. И мне захотелось по-глупому скулить от восторга, потому что моя дочка во сне держала меня за палец.
— Как ты, Гуэнхумара?
— Я устала, но теперь со мной все хорошо, — ответила она, а потом добавила: — Ты видишь, что это девочка?
— Я вижу; и Старейшая мне сказала.
— Странно, я никогда не думала, что будет дочка, — наверно, потому, что я так хотела подарить тебе сына, чтобы ты мог научить его обращаться с лошадью, держать меч и быть великим воином, который будет сражаться бок о бок с тобой.
— Я не меньше рад и дочке, — отозвался я. Я был немного пьян. — Маленькой нежной дочурке, которую я смогу хранить в своем сердце. У нее будет саксонский браслет, чтобы точить об него зубки, — саксы делают очень красивые украшения из золотой проволоки для своих женщин — и белый щенок-волкодав, с которым она будет вместе расти; и в один прекрасный день — великий воин, который увлечет ее в Хоровод Середины Лета…
Гуэнхумара рассмеялась мягким, едва слышным смехом.
— Глупый ты… милорд Артос, Британский Медведь, сам не более чем глупый щенок, когда он доволен!
Никто из нас не сказал: «Следующий раз это будет сын; следующий раз…». Но нам было достаточно удовлетворенности этого мгновения, и не нужно было заглядывать в будущее или оглядываться в прошлое на тяготы, страдания, радости или раздирающее душу горе.
Гуэнхумара протянула руку и коснулась моего рукава.
— Ты такой мокрый, словно тебя вытащили из моря.
— Я всю ночь простоял вместе с мужчинами из деревни в ручье, пытаясь вернуть его в прежнее русло.
— И теперь это сделано?
— Теперь это сделано, и вода спадает. Пастбища сильно пострадали, но деревня в безопасности, и, я думаю, весь скот остался цел.
— Ты, должно быть, тоже устал. Эта ночь была тяжелой для нас обоих, мой дорогой.
Вскоре я услышал снаружи мужские голоса, а потом голос Иты и ворчание мужчин, которым пришлось разворачиваться, чтобы разжечь себе костер и обсушиться где-нибудь в другом месте; и по мере того как женщины разбредались, чтобы позаботиться о своих мужьях, отцах и братьях, хижина начала пустеть. Я совсем забыл, что ни один мужчина, кроме меня, поклоняющегося другим богам, не может войти сюда снова, пока дом не подвергнется очищению, чтобы близость только что родившей женщины не лишила воинов силы в бою. Поистине, я возложил на плечи этих людей тяжкую ношу. Что ж, может быть, та помощь, которую я, Фарик и Конн оказали им в борьбе с ручьем, послужит хоть какой-то платой. Позже я принесу им подарок — может быть, самый вместительный медный горшок, какой только найдется в форте; а пока наименьшее, что я мог сделать, — это как можно скорее убраться и не путаться у женщин под ногами.
Я вытащил палец из сжимавшей его маленькой ладошки и спросил у необъятной фигуры, которая сидела на табурете рядом с очагом:
— Старейшая, когда я могу приехать за ней?
— Через три дня, — ответила она. — Через три дня она и ребенок — раз уж ты намерен оставить его — наберутся достаточно сил, чтобы выдержать дорогу, и ты сможешь спокойно увезти их. К тому же через три дня завершится ее очищение.
— Что ж, тогда через три дня, — согласился я.
Но в тот же миг Гуэнхумара вцепилась свободной рукой в мою руку так, словно я был единственным, что удерживало ее на плаву; и я увидел, что весь ее покой разлетелся в клочья и что она напугана.
— Артос, ты не.. Артос, не оставляй меня здесь! Ты не должен… ты должен забрать меня с собой…
— Через три дня, — повторил я. — Всего через три дня.
— Нет, сейчас! Я прекрасно доеду на луке твоего седла, а Фарик может взять девочку.
Я вопросительно посмотрел на нее.
— Что такое, ласточка, сердце моего сердца?
— Я… мы не можем оставаться здесь, малышка и я… Артос, я боюсь!
— Чего?
