Несколько дней спустя мне пришлось пройти через еще одну, более церемонную коронацию в базилике, но для меня она была не более чем пустой оболочкой той, настоящей, коронации, которая произошла в ночь после Бадона; и сейчас я почти ничего не помню о ней, если не считать неясных, расплывчатых золотых и разноцветных пятен, серой стали ничем не прикрытых кольчуг и блестящих и холодных, как у чайки, глаз епископа Дубриция, возлагающего золотой обруч на мою голову. И того мгновения, когда я надел на руку огромный браслет-дракона, принадлежавший Амброзию, и осознал, что нахожусь там, где он хотел бы меня видеть.
Жизнь изменилась, повернувшись новой стороной, и я, который некогда был военачальником, а теперь стал Верховным королем (коронованным как цезарь, но Верховным королем во всем, кроме титула), чувствовал себя кем‑то вроде чужака в чужой стране, постигая, как мог, в парадных залах и в комнате Совета — где Амброзий прошлой зимой сводил себя работой в могилу — науку управлять королевством. Но мне помогала Гуэнхумара, сидящая рядом со мной на большом королевином троне, который в течение стольких лет пустовал, запертый в кладовой... Правду сказать, той зимой она была ближе ко мне, чем когда-либо с тех пор, как умерла Хайлин. Бедуир же, напротив, словно отдалился от меня.
За дни, что последовали за моей второй коронацией, Вента успокоилась — и стала еще спокойнее, когда войско было распущено и люди разбрелись по домам, чтобы распахать поля для нового урожая и зачать детей на следующий год. Но, конечно, для Товарищей, так же как и для немногочисленных постоянных эскадронов конницы и отрядов копейщиков, не было никакого отдыха; мы получили с конных заводов только что объезженных двух- и трехлеток для дальнейшей «военной подготовки», а всех уже выезженных лошадей нужно было поддерживать в боевой форме, так что для нас началась обычная зимняя работа. Старый Ханно умер несколько лет назад, и поскольку его сын Альгерит был слишком ценным человеком, чтобы можно было обойтись без него на племенных выпасах, моим новым главным объездчиком стал низкорослый белобрысый дикарь из древнего края иценов. Поначалу я присматривался к нему с некоторым беспокойством, не очень-то веря в то, что кто-либо, кроме Ханно, сможет объездить молодняк так, как мне было нужно; но если говорить по справедливости, я не думаю, что наша конница как-то пострадала от этой замены.
Между рождеством и сретеньем мы, как и каждый год, проводили Зимние конные маневры. Это помогало поддерживать рвение людей и лошадей и немного оживляло — в том числе и для наблюдающих за нами горожан — самые темные дни года, когда Костры Середины Зимы уже не горели, а до весны (которая, в любом случае, все эти годы означала также и саксов) было по-прежнему очень далеко.
Я и сейчас вижу, как наяву, плоские луга под городскими стенами, по-зимнему бледные в слабом свете солнца; матово-синие, похожие на древесный дым тени среди голых, пестрых лесов на окружающих нас горных склонах; стайки скворцов, с шуршащим звуком снующие у нас над головами, и изогнутую линию эскадронов, которая, казалось, повторяет рисунок птичьей стаи; слышу перестук копыт и слабые звуки труб из-за заливных лугов; и это музыка, на которую была положена вся моя жизнь.
Это продолжалось с самого полудня на глазах у густой толпы, собравшейся у городских ворот и по краю скакового поля. Мы выполняли маневры все вместе — и вымпелы эскадронов струились в серебристо-золотом свете — вступая в притворные схватки, которые готовят руку и глаз к настоящему бою. Мы разделялись, эскадрон за эскадроном, всадник за всадником, и на лошадях, которые почти плясали под звуки труб, образовывали на радость зрителям сложные, постоянно меняющиеся фигуры — закручивающиеся в спирали линии, наконечники стрел, вращающиеся круги (потому что это тоже прибавляет мастерства и самообладания в день битвы). Я уже выводил туда свой эскадрон, показывая его в действии, и рев толпы и мягкий топот копыт, ударяющихся о зимнюю траву у меня за спиной, все еще звучали в моей крови, пока я сидел, глядя на Бедуира, который вышел на поле в свой черед.
