Он увлекал эскадрон за собой вдоль длинной линии вкопанных в землю столбиков, проводя его между ними туда-сюда, будто челнок сквозь основу, а за ним следовал его помощник с эскадронным вымпелом, развевающимся на древке копья, словно переливчатое шафраново‑синее пламя; я с тревогой наблюдал за своим другом, беспокоясь, все ли у него в порядке, гадая, не слишком ли сильно давит на его увечную руку – несмотря на перекинутый через плечо ремень – тяжелый щит из черной бычьей кожи, выискивая малейшие признаки того, что ему тяжело справляться с огромным рыже-чалым жеребцом. Но Бедуир всегда обладал присущим певцам умением управлять лошадью при помощи колен, и сейчас это здорово его выручало. В своем стремлении увидеть, как у него обстоят дела, я подал Сигнуса на несколько шагов вперед, мимо купы голых ив, слегка заслоняющих от меня поле, а когда снова придержал его, то заметил небольшую группу молодых парней, все еще частично закрытую от меня ветками; их участие в сегодняшнем действии было на данный момент закончено, и они стояли, разговаривая между собой и наблюдая за теми, кто был на поле. Ближайшим ко мне был Медрот; его волосы — он успел снять с головы округлый шлем — сияли в холодном свете дня бледно-мышиным цветом, и он манерно поигрывал латными перчатками, как нервная лошадь перебирает зубами трензель. Парни с праздным видом разглядывали всадников и перебрасывались быстрыми легкими обрывками фраз, перемежающимися смехом; а я сидел на старике Сигнусе немного сзади и наблюдал за ними, спрашивая себя, только ли это плод моего воображения, что они казались сделанными из совсем другого теста, чем те люди, которые были молоды вместе со мной; только ли в том дело, что старому псу всегда чудится, будто молодой никогда не станет таким, какими были его собственные товарищи по своре. Эти парни были выносливыми и крепкими в плечах, как и мы когда-то; на них были блестящие серые кольчуги, похожие на лососевую шкуру, тогда как
Занятый своими мыслями, я воспринимал их голоса только как звук, пока кто-то из них не упомянул имя Бедуира; и, словно между нами открылась дверь, я начал понимать смысл их слов:
— А он крепкий мужик, этот старый сатир. Мой Бог! Эскадрон он водит по-прежнему как юноша.
А другой полусердито, полувосхищенно отозвался:
— Если я в таком возрасте и с одной рукой смогу действовать так же хорошо, мне не на что будет жаловаться… Да и выглядит он недурно — на лошади и на таком расстоянии, когда не видно его лица.
Медрот рассмеялся — ломкий, похожий на ржание смешок; безотрадный звук — и махнул перчатками, которые теребил в руках, в сторону Гуэнхумары; она, с откинутым на плечи капюшоном горностаевого плаща, стояла неподалеку от нас в сопровождении маленькой пухлой Телери и кучки других женщин.
— Думаю, ты не единственный, кто придерживается такого мнения, хотя я сомневаюсь, чтобы его лицо чем-то не понравилось ей и на близком расстоянии — да и все остальное в нем, если уж на то пошло. Посмотри, как наша царственная дама сейчас за ним наблюдает.
Кто-то третий из группы сказал — как мне показалось, с некоторой долей неловкости:
— В конце концов она не единственная, кто наблюдает за капитаном цезаря.
Голос Медрота был мягким, почти напевным:
— Капитаном цезаря? Капитаном королевы будет ближе к истине, дитя мое.
И они все рассмеялись.
И несмотря на пронзивший меня укол гнева, я, слушая их, чуть было тоже не рассмеялся; эти зеленые юнцы ничего не знали об узах, которыми могут связать людей десять или двадцать лет жизни. Ну, конечно, она наблюдает за ним, так же как и я наблюдаю за ним; ведь это он в первый раз испытывает руку в полном боевом снаряжении.
