Все, что минуло — прах и тлен! Прошлого уже нет!
«Твоей лишь душе
ведомо то,
что в сердце твоём;
худшей на свете
хвори не знаю,
чем духа томленье».
Здравствуй же, свет моих тёмных очей! Вот уже всё плохое позади, и уже ничто не может угрожать тебе каждую минуту. Боль ещё остается, но это же та боль, которая со временем проходит? А я неизлечимо болен, болен тобой и не желаю выздоравливать уже никогда. Зачем? Как томительно тянется время от каждой прежней встречи до новой встречи, и как оно несётся вприпрыжку, едва ты позволишь встретиться. День, как миг, пролетает, а я стою под твоим окном. Может, хотя бы рукой помашешь вслед?
О, твоя рука, эти точёные холодные пальчики, к которым я припадаю щекой, ужасаясь их холода, и в порыве согреть! Но ты прячешь руку. Не прячь, я отпускаю, хотя на губах ещё странный терпкий привкус кожи и трепет в груди, который надо унять, во что бы то ни стало. И напрасно…
Потом я ухожу. Медленно-медленно я иду тенистым парком, тем самым, где ты когда-то давно так бесстрашно ответила мне на первый поцелуй новым, таким восхитительным.
Когда ты рядом, я счастливейший из смертных, и я несчастнейший из них, если тебя рядом нет. За что мне это смятение, за что мне это счастье, моя дорогая Марианна? Может, за то, что надеялся до последнего? Может, за то, что не высказал, не допел, недолюбил там, в какой-то иной жизни? Я теряюсь в решении этой загадки, и лишь ты способна дать на неё ответ, ответ, от которого всё зависит для меня в этой, последней…
Но я утомил тебя, я не буду, я умолкаю… сейчас, сегодня… А если всё-таки сломаешь ты молчания печать… Сломаешь ли? Так спи, не смею я тревожить твой сон и твой покой. И я тоже забудусь сладкой грезой, а утром всё растает…
— Ну и погодка, Ридар! — молвил Старик, прислонив посох к плечу, и протянул к огню длинные, белые, как у мертвеца, пальцы.
— Почему ты решил, что я — рыцарь? — удивился тот.
— Потому что там, на перекрёстке, вороны клевали чью-то павшую лошадь. Вот я и решил, что хозяин ушёл недалече по такой слякоти, — объяснил Старик.
— А ты прозорлив, — усмехнулся Ридар и сдвинулся по бревну, давая место гостю. — Одно не пойму, сам-то из лесу вышел, а знаешь, кто нынче у падальщиков на ужин. Впрочем, я уже ничему не удивлюсь. Ты садись, Старик. Держи-ка, согрейся малость!
— Благодарю, путник-странник! Да вознаградят тебя боги! — с этими словами гость приставил посох к высившемуся тут же морщинистому дереву и уселся рядом с хозяином кострища, подобрав полы грязного выцветшего от времени и солнца дорожного плаща.
Потом он принял обеими руками, как велит обычай, баклажку и щедро вылил её содержимое в рот, более похожий на хищную волчью пасть.
Ридар покосился на топор, что был у него за бревном по левую руку.
«Пустое! — успокоил он себя. — Дед, конечно, не слабак, но на татя не похож…»
Старик фыркнул, отёр усы и бородищу, огладил её, стряхивая капли браги, и вернул флягу Ридару.
— Многие отвернулись от старой веры, — сказал он затем, — а ты, должно быть, ездил к самому великому Ясеню.
— Да, я оттуда, и я держусь веры предков моих, и силы прошу у истинных богов наших, — подтвердил Ридар неохотно и, не вставая, подложил в огонь сучьев.
— Добро, — вроде обрадовался его гость. — Но в телеге прошлого далеко не укатишь.
— И так же плохо, коли за спиной пустота, — возразил Ридар, оглядывая Старика.
Долговязый гость оскалился, покачал головой, и снова протянул руки к пламени, разве что не в самый костёр залез. А руки были мощные — жилы, как толстые тетивы — только ещё белее, чем сами ладони.
— Ты ведь не из местных? — спросил Ридар Старика.
— Ну и что? Тут всё окрест мне хорошо знакомо, настоящих драконов здесь нет — а мелочь всю повывели, — неожиданно откликнулся тот, — и Орма, которого ты желаешь найти, тут тоже нет.
…Не успел я выйти за порог, а меня тут же потянуло обратно, к твоему окну, Марианна, и я чуть ли не за волосы развернул себя в сторону своей усадьбы.
И снова весь вечер я метался от стены к стене, комкая баллады, не уложившиеся в размер, как в ложе коварного еллинского Прокруста. То я звал тебя, то проклинал собственное воображение, то снова призывал могучих богов.
Лунный день был ничуть не лучше, я сходил с ума, изыскивая малейший повод увидеть тебя, чтобы убедиться, не совершил ли я ещё какой-нибудь дикой ошибки, задев милое черноокое создание. Твой несносный Ридар большой путаник…
