— Это правда? — Регис отпускает мою руку и наклоняет голову. — Где сейчас твой отец? Он продал тебя?
Я качаю головой. — Нет, мой отец никогда бы меня не продал, — сказала я. Он любил меня. Он всегда говорил мне это, и мой отец не лгал.
— Тогда где он? — Регис давит. Несмотря на всю свою хваленую зрелость, он, очевидно, не улавливает намеков, когда кто-то не хочет о чем-то говорить.
Я вздыхаю и все равно рассказываю ему — в конце концов, это не значит, что информация о моем отце причинит мне боль. — Он мертв, — говорю я. Просто произносить эти слова больнее, чем любое странное Божественное заклинание, которое сотворила странная леди, купившая меня у бандитов.
— Ох. — Регис хмурится. — Ну, я рад, что он тебя не продал.
— Почему ты вообще так подумал? — Я качаю головой.
— Потому что это обычное дело для бедных людей, — говорит он. — Мой отец продал меня и моего брата.
— Твоего брата? — Повторяю я, оглядываясь по сторонам, как будто из ниоткуда может появиться еще одна точная копия этого мальчика. Никто не появился.
— Ага. — Регис фыркает и чешет нос. — Но мы разделились на аукционе. Какой-то симпатичный Бог купил Грелла, и теперь остался только я. — Он одаривает меня белозубой улыбкой, и я замечаю, что один из его передних зубов немного кривой и шатается.
— Бог? — Я повторяю.
Его лицо вытягивается, и улыбка исчезает. — Да. — Регис отворачивается. Мгновение спустя он бормочет проклятие себе под нос. — Сука.
Это тоже плохое слово, но я не говорю ему этого. Я думаю, он уже знает и поэтому так сказал.
— Так почему ты здесь? — спрашивает он. — Как ты оказалась в Преступном мире?
Я пожимаю плечами. — Какие-то люди похитили меня, и когда они поняли, что из-за меня у них могут быть неприятности, они продали меня этой даме.
— Офелии? — уточняет он.
Я киваю.
Он хмурится еще сильнее. — Что ты имеешь в виду, когда они — поняли, что у них могут быть неприятности из-за тебя?
Я неловко ерзаю на месте. Он не сводит с меня глаз. — Я не должна говорить.
— Кто тебе это сказал? Офелия?
— Ага.
Регис морщит лоб, обдумывая мой ответ. Я могу сказать, что он раздумывает, давить или нет. Часть меня задается вопросом, было бы хорошо, если бы он попросил об этом во второй раз. Я никогда никому, кроме своего отца, не рассказывала о том, что я могу делать. Офелия уже знала, потому что плохие парни, которые убили моего отца и привели меня к ней, рассказали ей, что они видели. Что было бы, если бы мой новый друг тоже знал?
— Понятно, — говорит Регис, прислоняясь спиной к стене.
