Все, от задней стенки горла до переднего слоя зубов, кажется сухим, как кость. Мое зрение давно затуманилось, и единственное, что я вообще могу чувствовать, — это невыносимую боль. Плоть, которая была начисто содрана с моих рук только для того, чтобы отрасти снова через несколько минут, свисает, как ленты, с боков стула, к которому я сейчас привязана.
Никакое облегчение не могло погасить огонь в моем теле. Я всего лишь дымящаяся кучка пепла, не подозревающая, что уже умерла. И поскольку остался еще один лучик света, Офелия сосредотачивается на нем, возвращая его к жизни снова и снова, только для того, чтобы погасить самым жестоким образом.
Если бы ей нужна была информация, я бы ее дала. Если бы она хотела моей смерти, я бы перерезала себе горло. Если бы она чего-нибудь захотела, я бы это осуществила. Чего бы это ни стоило, чтобы остановить агонию, которая отрывает мою плоть от костей и выбивает кровь из вен. Но она этого не делает.
От ожогов вдоль позвоночника отслаивалась омертвевшая кожа, обнажая новую, неповрежденную поверхность под ней. Это больше всего — исцеление — сломало меня. Такое чувство, что часы, дни назад я, наконец, плакала, пока у меня не осталось ничего, кроме пыли в глазах. Пыль и гниль. Я отдала ей все, что могла. Мои слезы. Мои мольбы. Мои обещания. Моя бессмертная преданность. Все это напрасно, потому что чем быстрее я исцеляюсь, тем быстрее меня затягивает обратно в трясину агонии.
Все это время Офелия кружит вокруг меня. Она кружит и кружит. Как какой-то извращенный детский стишок, предназначенный для детских игр. Не то чтобы я уже знала, что это такое. Я не была ребенком с той ночи, когда меня привезли сюда. С той ночи, когда она купила меня.
Голод пронзает мой живот, злобным вращающимся лезвием вспарывая внутренности. Урчащий звук, который издает мой кишечник, заставляет меня снова закрыть глаза, готовясь. Кнут опускается на мою голую спину, прямо на обожженную плоть от огненного клейма последнего сеанса, которая только наполовину срослась. Я прикусываю язык достаточно сильно, чтобы потекла кровь, и мой рот наполняется благословенной жидкостью с привкусом гнили и меди.
