Сотник вдруг зримо представил, как уезжает он в суровом казачьем строе, махая рукой сыну из-за густых штыков и пик… Представил и овдовевших русских жен, что, роняя скорбный стон, лежат перед закопченными иконами… и где-то там, на юге, грохочущую по фронту дальними боями ползущую грозу, на черных тучах коей жиреет воронье…
«Господи, упаси! Что же это за Рок нам?.. Сколько же еще России стоять на коленях, разбивая в кровь и в синь лбы? А может быть, для нас нет правды, нет Бога и благодати, коли кровь льет из века в век? — Мстислав перекрестился на тусклый образок, испугавшись своей душевной крамолы. — Господи, прости и помилуй раба твоего грешного! Но ведь пора, пора духу нашему остановиться и раздуматься на полпути… Отец Небесный, дай мне чуток напиться живой воды из твоих ладоней! Иль посоветуй заблудшему… Может, мертвой опохмелиться? Аль к черту в ноги броситься?.. Ответ даруй нам милость: какую сыскать истину? Какой новой причаститься правдой, чтоб избежать слез и огня? Ведь всю жизнь земля православная плачет: направо — смерть, налево — кровь, Господи, а что впереди… одному тебе и известно!
…Что же ты молчишь? За что суровая корь твоя?» — Дьяков истово осеняя себя крестом, бухнулся на колени пред окованной золотом солнца божницей:
— Милостивец наш Вседержитель, не погуби! Нешто не слышишь? Не откажи в утешении. Образумь, уйми испанца, Господи, вними опалу нашу! Или… пути назад нет? Уж-то свою судьбу не обойти… или это наш Фатум?..
Смахнув слезу, Мстислав Алексеевич поднялся с колен, приложившись губами к святому лику. На сердце лежала нерассасывающаяся мгла. «Хватит на слова душу рвать!»
Он вышел на крыльцо, пытаясь прогнать душевную хворь:
— Тихо то как… Покойно в мире… Трава пахнет ягодой… — он пощурился, глядя на золотистую пряжу солнечных лучей, и выдохнул сердцем: — Чистый рай.
Затем сполоснул лицо колючей колодезной водой из кадушки, что важно молчала от своей полноты у крыльца, и, точно влекомый ветром, плюнув на все условности, отправился к командиру. Весь настежь, он шел за ответом, коий нужен ему был как воздух.
На дворе жизнь шла своим чередом: из складов на берег свозились бочки с ломовой смолой, клей-карлук и настриженная бабами козловая шерсть для конопачения шлюпов; укладывались на телеги короба с канатами, корабельная дратва и парусина.
Не доходя до командирского дома, Мстислав свернул к лазарету попроведовать своего десятника.
На высоком, порыжевшем от солнца крыльце псом-сторожем сидел крещеный алеут Степан и, грея на солнце разбитые ревматизмом ноги, жадно жевал пирог-рябник, запивая кислющим квасом.
Некогда добрый промышленник, нынче Степан прижился у лазарета, где помогал кипятить воду, стирать простыни и ухаживать за больными.
— Кагиров-то как там? — живо поинтересовался Дьяков, протягивая алеуту руку.
— Однако, совсем плох, — отставляя кружку, засуетился Степан. — Дохтур сказыват, нога отнять надо, совсем почернела, беда будет…
Мстислав, не дослушав алеута, прихлопнул на шее комара и перешагнул за порог.
Федор Колотыгин — лекарь-самоучка, год назад переманенный Кусковым в форт Росс из Ново-Архангельска, маял перо чернилами. Он что-то записывал в учетной, в телячьей коже толстенной книге и курил трубку, окутывая стол и себя серым дымом. При появлении сотника он тихо, как это обычно бывает в присутствии смерти, поднялся со стула и грустно кивнул головой.
Мстислав Алексеевич сосредоточенно выслушал его мнение. И вид у Дьякова был такой, ровно он уже знал то, что ему говорят, и только проверял.
Минуту он стоял молча с опущенными глазами, с напряженно сомкнутыми губами, затем поднял голову, решительно и прямо прошел по коридору к двери.
— Где он? — глухо спросил сотник у притихших больных. Ему молча указали.
Десятник был перенесен в отдельную, тесную, но чисто выбеленную комнатушку, в которой тяжелобольным делались операции иль просто облегчалась смерть. Левая нога его действительно потемнела и безобразно распухла, пугая своими очертаниями.
Большие кулаки Михаила были крепко сжаты, и он время от времени бил ими себя по бедру, будто новая боль могла как-то отвлечь его от жестоких страданий.
— А-а… ваше благородие! — простонал он, силясь изобразить на своем бледном, дрожащем от напряжения лице некое подобие улыбки.
— Лежи, лежи, дорогой. Силы тебе еще потребуются, — Мстислав крепко сжал ему руку.
— Резать будут? — в глазах Кагирова мелькнуло отчаяние.
Дьяков, сжав губы, кивнул головой:
— Так надо, брат. Понимаешь? Иначе…
— Тогда быстрее, ради Бога! Пусть быстрее отнимут эту чертову ногу! — Он заскрипел зубами, с ненавистью глядя на налившееся гнилью колено.
— Степан, приготовь стол, — послышался за спиной сотника голос Колотыгина. — Надо будет вожжами его привязать к столу, да покрепче. Здоровую ногу пусть вытянет прямо… Так и прихватишь. Эй, Зинаида, а ты пилу у плотников возьми, ты знаешь, ту, что помельче, в чехле, пусть подточат… Пилить-то надо быстро и чисто, Мстислав Алексеевич, — лекарь сноровисто принялся мыть руки.
