— Умный головой о стену не бьется, мать. Сдюжим. Не для того кровушку проливали да детей рожали, чтоб испанцу гостинец делать. Что толку в этих басурманах? Они лишь языками фехтуют да на кошелек глазеют. А за деньги-то и черт спляшет. Духа в них нет нашего русского!
Он опустил ее на диван, а сам вновь заходил, напряженный и страшный в своем отчаянье, как зверь, у коего хотят отнять его дом. Задержавшись у икон в злато-маслянистых окладах, он поднял взволнованный взор и, впиваясь в лик Спасителя, прошептал:
— Господи! Неужели ты станешь терпеть сие? Убереги нас, Отец Небесный, и направь на путь истинный.
Когда на следующий день Колотыгин заглянул навестить десятника, Михаил, казалось, больше страдал от жестокого похмелья, чем от последствий ампутации.
Завидев лекаря, на его суровом лице наметилось подобие улыбки.
— Здравия желаю, Леонидыч, — прохрипел он, мотнув курчавой головой.
Доктор по-птичьи склонил в приветствии голову, протянул руку, улыбка разбежалась в светлых морщинках по его сухому лицу, будто солнечный луч заиграл на темной осенней воде.
— Как чувствуешь себя, богатырь? Как нога? Болит?
Кагиров вытер сырой лоб и, опустив руку, хмыкнул:
— Да не особо… Толкает только в бой сердцу да жжет по краям…
— Ну, молодцом, молодцом ты! — лекарь наморщил лоб и, раздумывая секунду-другую, присел на кровать. — Степан уже взялся ногу тебе мастерить… Вот заживет твоя… и приладим другую… Еще каким женихом будешь. Невеста-то есть у тебя?
— Есть, — со вздохом протянул он и криво усмехнулся. — Только нужен ли я ей буду такой? Да ты садись, Леонидыч, глубже, ноги-то, один хрен, нет…
— А как зовут твою зазнобу? — Федор меж делом откинул грубое одеяло и осмотрел культю.
— Алина, — вновь усмехнулся десятник. — Алина Анищенко, в Ситке с отцом живет при больной матушке… Любит, сказыват… Вот…
— Ну, значит, и ладно, — лекарь умело наложил свежую повязку. — Если любила тебя о двух ногах, то теперь и вовсе забота станется… Будут у вас еще детки, будет и песня, и хлеб, ты только не впадай в тоску, братец, и уж прости, что я ногу у тебя отнял. Ты ж не законченный калека, ну!
— А ты меня не жалей, — хрипло огрызнулся казак и отвернулся от доктора.
Федор, пропустив меж ушей понятную обиду десятника, деловито поднялся, оставаясь по обыкновению сдержанным и учтивым. Но в его голосе, когда он прощался с больным, в его взгляде, обращенном на него, оставалось теплое сочувствие, которое Михаил с благодарностью уловил своим измученным сердцем.
— Ну как там? — Кагиров болезненно скосил глаза на повязку.
— Покуда рано заключать, братец. Но знаешь, — лекарь сбросил в пузатый кожаный баул инструмент и бинты, — начинает затягиваться. Ежли черт не встрянет — всё будет слава Богу… Избежим гангрену… Глядишь, через месяц-другой с постели встанешь…
Казак неуверенно повел плечами, а потом, замявшись, глухо спросил:
— Ногу-то мою… свиньям иль собакам не бросили?
— Да Господь с тобой! — лекарь перекрестился. — В землю зарыли, как полагается. Давай-ка, спи! Покой тебе нужен.
Колотыгин уже собрался выйти, когда десятник поманил его пальцем.
— Ну-с? — лекарь приблизился настолько, что ощутил влажную теплоту дыхания Михаила.
— Я должен предупредить вас, — казак скомкал край одеяла. — И его превосходительство господина Кускова. Сдается мне, не испанцы порубили наших у реки…
— А кто ж? — Федор изумленно стянул с тонкого носа очки.
— Не знаю, — серьезно проговорил он, понизив голос до хриплого шепота. — Но, точно, и не дикие.
— Ой-ё, да у тебя лихорадка, братец, — доктор торопливо положил ладонь на смуглый выступ лба Михаила и надул щеки.
— Бросьте вы, «лихоманка»!— казак обиженно сбросил руку. — Христом Богом клянусь, темное дело… Я поначалу ни одной живой душе о сем не заикнулся… Думал, засмеют… Скажут: «Не десятник, а баба», но ежли по совести: сумленья у меня и чутье…
— Какое «сомненье»? Какое «чутье»? — прогнусавил Колотыгин без особого интереса. Исходя из собственного врачебного опыта, он относил болтливость казака на счет нервного потрясения, возникавшего временами вследствие послеоперационного шока. — Не волнуйся, братец, все обойдется. Закрой глаза… и…
— Слушай, ты! — Кагиров схватил щуплого, как швабра, лекаря за рукав камзола и притянул к себе. — Или ты найдешь мне командира, или я…
— Ладно-ладно, какой разговор? — Колотыгин бросил украдкой быстрый взгляд на низкую дверь. — Отпусти ты меня, лешак ненормальный. Рана же откроется твоя —истечешь кровью!
Десятник недоверчиво посмотрел в узкие, точно прищипанные, глаза Федора.
— Приведи мне его превосходительство! — напряженно повторил он и нехотя разжал пальцы. Дышал казак тяжело, цедя воздух сквозь зубы, легкие его, похоже, горели, словно по ним прошлись свекольной теркой, но в глазах оставался тот же блеск, коий заставил доктора согласно закивать головой и поторопиться к выходу.
