Он ухмылялся. Страх перед джиамадами остался в прошлом. Ему нравилось уходить с ними на долгие вылазки — там ему было даже спокойнее. Киньон и другие крестьяне, несмотря на все старания Ставута, по-прежнему боялись зверей и даже поговаривали о возвращении в деревню: авось враги больше не станут туда наведываться. Эти разговоры Ставут решительно пресекал. «Скилган-нон сказал, что враг непременно вернется, а он не их тех, кто склонен преувеличивать. Вперед, и только вперед. Я уверен, что Алагир нам поможет».
С ним, как ни странно, почти не спорили — просто кивали и отходили прочь. Мало кто отваживался теперь спорить со Ставутом. «Это, наверно, потому, что я показал себя таким хорошим вожаком», — думал он.
Грава, вернувшись с двумя новичками, поставил их перед Красношкурым. Ставут, поднявшись на ноги, холодно оглядел их. Это вошло у них в ритуал, которым он от души наслаждался.
Парочка была тощая, один сутулый, почти горбатый, другой длинный, очень темной масти. Оба посмотрели на Граву, и тот прорычал им нечто малопонятное.
— Служить Красношкурый, — сказал горбун.
— Как звать? — спросил Ставут.
— Железный, — показал на себя горбун. — Уголь, — показал он на черного.
— Вы будете охотиться с нами. Убивать голокожих нельзя. Оба кивнули.
— Помните об этом. Теперь ступайте.
Новое высказывание Гравы все встретили клокочущим звуком. Ставут, знавший теперь, что они так смеются, с улыбкой кивнул и снова сел у костра.
Шакул заворочался, потянулся и громко пукнул.
— Прелестно, — сказал Ставут.
— Хорошо спал. Сны не видел.
— Это самое лучшее. — Ставут поскреб темную щетину на подбородке. Обычно он брился каждый день, но теперь решил, что Красношкурому борода больше пристала. — Пора возвращаться к нашим селянам. Они, поди, изголодались по свежему мясу.
Шакул понюхал воздух и заявил:
— Они ушли.
— Как ушли? Куда?
— На юг.
— Быть того не может!
Шакул повел плечами, взял недоеденную оленью ногу и сказал:
— Горелое мясо.
— Давно ли они отправились?
— Мы ушли, и они ушли. Значит, вчера утром.
— Зачем они это сделали? — спросил Ставут.
— Боятся нас. Красношкурый боятся. — Ставут, посмотрев на янтарные глаза и огромные клыки Шакула, вдруг понял, почему крестьяне не вступали с ним в спор. Уважение тут ни при чем. Они просто испытывали ужас перед зверями и все сильнее боялись его самого.
— Я бы их пальцем не тронул, — сказал он.
Шакул снова задрал голову, вбирая ноздрями дующий с юга ветер.
— Много голокожих, — промолвил он. — Лошади. Джики.
— Солдаты? — спросил Ставут. У Шакула загорелись глаза.
— На нас охота?
— Не думаю. Где они?
— На юг. Твои голокожие скоро их видеть. Ставут выругался.
— Надо идти на выручку. Если это вражеский отряд, им грозит опасность.
— Голокожие нет пользы. Охота нет. Ничего не делать. Без них лучше.
— Да, верно — но ты сам сказал, что это
Шакул завыл, и это мигом подняло на ноги остальных джиа-мадов.
— Надо быстро, — сказал он. — Красношкурый медленно. Шакул понесет Красношкурый.
Ставут оказался в затруднительном положении. Он понимал, что Шакул предлагает ему единственный разумный выход. На своих двоих он будет идти очень долго и придет слишком поздно. Пока он доберется до цели, крестьян уже перебьют. С другой стороны, как Шакул его понесет? Либо на руках, как младенца, либо на спине. Первое просто смешно, и звери могут потерять к нему уважение. Второе тоже не годится: руки у него не сильные, и он не сможет долго держаться за Шакулову шерсть. Начнет падать, и джиамаду волей-неволей придется взять его на руки.
— Хорошо, — сказал Ставут, чтобы выиграть время. — Повторим еще раз, что нам всем надо делать. Мы ищем моих друзей. Если они в опасности, мы их спасаем. Первым не нападает никто. Мы подойдем поближе, посмотрим, как там дела, потом я скажу, что делать. Понятно?
— Да, — сказал Шакул. — Теперь пошли?
Ставут окинул взглядом стаю. В нее входило теперь около сорока джиамадов. Некоторые из них сохранили дубины с гвоздями, тяжелые мечи или боевые шесты. Кое на ком еще болталась и портупея с пустыми ножнами. Ставут велел двум таким снять ремни, сцепил вместе медные пряжки и сказал Шакулу:
— Нагнись. — Тот повиновался, и Ставут через голову накинул на него шлею. Шакул был больше всех остальных, и петля доходила ему до бедер. — Стой смирно. — Ставут стал ногами в петлю, выпрямился и взялся за длинную шерсть на плечах Шакула. — Вот теперь пошли!
Шакул взял с места в карьер, и Ставута швырнуло назад. Он держался цепко, стараясь попасть в ритм. Очень скоро его затошнило — не меньше, чем при первом выходе в море. Он с железной решимостью приказал животу успокоиться, а голове — думать о чем-то другом, но подлое естество норовило взбунтоваться при каждом шаге бегущего Шакула.
Ставут чувствовал, что долго не выдержит, но тут он увидел такое, от чего тошноту как рукой сняло.
Стая вбежала на стоянку, покинутую ими вчера. Повозка Ставута стояла на том же месте, лошадей, Скорохода и Ясного — вернее, то, что от них осталось, — так никто и не отвязал.
