И они побежали дальше. Поднявшись на холм, через который отряд только что перевалил, они снова увидели солдат впереди — те шагали, не ведая об опасности. Потом один человек оглянулся и крикнул что-то. Солдаты взялись за оружие и попытались занять оборону, но джиамады уже налетели на них. Ставут, свалившись с Шакула, тяжело грохнулся наземь. Солдат с мечом подскочил к нему, но Шакул когтями разодрал человеку лицо и горло. Ставут выхватил у врага меч и кинулся в драку. Конный офицер, командовавший отрядом, в начале резни хотел ускакать, но Грава догнал коня, прыгнул на него и перегрыз ему шею. Всадник выпал из седла. Ставут преследовал бегущих и колол их мечом в спину. Уйти не удалось никому. Звериные челюсти разгрызали головы, дубины с гвоздями крушили черепа и хребты. Ставут огляделся. Несколько раненых пыталось еще уползти. Звери прикончили их, вонзая клыки в беззащитные шеи.
Командир лежал неподвижно. Грава рядом с ним пожирал зарезанного коня. Офицер, молодой и красивый, с ухоженной бородкой, взглянул на подошедшего Ставута.
— У меня есть ценные сведения. Агриас будет доволен, если вы отведете меня к нему.
— Я не служу Агриасу.
— Не понимаю. Кому же вы тогда служите?
— Киньону и молодой Керене. И другим, чьи имена я сейчас не припомню. Вряд ли вы спрашивали, как их зовут, когда убивали их и насиловали их женщин. — Ставут занес окровавленный меч.
— Подожди! — Офицер вскинул руку, и меч Ставута разрубил ее. — Смилуйся!
— Милости просишь? А других ты миловал, сукин сын? — Меч лязгнул о панцирь, отскочил и поранил офицеру бедро. Раненый стал отползать назад. Ставут шел за ним, и меч, порой задевая доспехи, рубил плоть и дробил кости. Мощный удар по челюсти выбил несколько зубов и рассек подбородок. Раненый лег на бок, подтянул к животу колени и зарыдал. Ставут продолжал рубить. Шакул схватил его за руку, оттащил прочь, а после присел над плачущим человеком и перегрыз ему горло. Ставут сидел на земле, придавленный внезапной усталостью.
Он отомстил за крестьян, но это не помогло. Они так и остались мертвыми, и их надежды ушли в землю вместе с пролитой кровью. Не стало Киньона, любившего печь пироги, и собирать народ в своем тесном домишке, и слушать, как нахваливают его стряпню. Не стало Керены, мечтавшей о пятерых ребятишках и домике в горах над Петаром. Они умерли жестокой, бессмысленной смертью — как и эти солдаты, со вздохом подумал Ставут.
Рядом с Шакулом стояли четверо джиамадов, состоявших при перебитом отряде.
— Почему они еще живы? — спросил, подойдя к ним, Ставут.
— Хочешь они мертвые? Я убью.
— Почему не убил их сразу?
— Больше стая, лучше охота.
— Они убивали моих людей.
— Нет, Красношкурый. Они стоять под деревья. — Ставут представил себе сцену побоища и вспомнил, что отметин от зубов и когтей на убитых не было. — Убить их? — спросил Шакул, и четверо попятились, подняв свои дубины.
— Не надо, — устало ответил Ставут. — Почему они захотели войти в нашу стаю?
— Воля, — сказал Шакул. — Охота. Много бегать. Хорошо есть. Много спать. Нет голокожих.
— Я тоже голокожий.
Шакул засмеялся, то есть начал издавать отрывистые рокочущие звуки.
— Ты Красношкурый.
Ставут, приняв это как комплимент, заметил кровь на боку джиамада.
— Я вижу, ты ранен.
— Не рана. Сапог. — Шакул показал на ноги Ставута, и тот понял, что содрал ему кожу во время своей «езды». А ведь зверь не сказал ему ни единого слова жалобы.
— Прости, дружище. — Ставут глубоко вздохнул и пошел к чужим джиамадам. — Хотите быть вольными и бегать в стае Красношкурого?
Они уставились на него холодными янтарными глазами, и один сказал:
— Воля хорошо.
— Тогда вы приняты. Голокожих убивать нельзя... без моего приказа. Драться между собой нельзя. Поняли? Мы все братья. Семья. — По их лицам он видел, что они не понимают его. — Вы больше не одни. Ваши враги — мои враги. Враги Шакула и Гра-вы. Мы все друзья. Мы... Как объяснить, чтобы до них дошло? — спросил он Шакула.
— Мы стая! — сказал тот. — Стая Красношкурого. Четверо, дружно закивав, отозвались эхом:
— Мы стая! — Они взвыли и затопали ногами. Когда опять стало тихо, Шакул спросил:
— Куда теперь, Красношкурый?
— Обратно к месту нашей стоянки. Отдохнем день-другой. Обратное путешествие было медленным. Шакул послал часть стаи вперед, а сам вместе с Гравой остался сопровождать Ставута. Тот, хотя и устал до предела, наотрез отказался ехать на ком-то.
На стоянке джиамады принялись за мясо, которое перед уходом подвесили высоко на деревьях. Ставуту есть не хотелось. Он сидел один, снова и снова перебирая в голове события этого дня.
«Я человек, — думал он, — притом человек просвещенный. Но крестьян мучили и убивали не джиамады, и не джиамады рубили лежачего. Джиамад как раз остановил меня и положил конец страданиям офицера».
Он знал, что этот день навсегда останется для него Днем Зверя, и его жег стыд, ибо зверем был он сам.
