— Неужели люди не осознали этого? — спросил трибун, закончив рассказ об оргиях. — Ведь если не будет законов, традиций и обычаев, каждый человек попадет в зависимость от милости самого сильного и самого жестокого.
— Именно так объявил Синод, который осудил Авшара, — кивнул Бальзамон. — Я читал заключения Синода. Это были самые страшные слова, какие мне когда-либо приходилось читать. Даже предавшись злому богу, Авшар оставался ослепительным и жутким, как молния. Его доводы и аргументы до сих пор живы — на пергаменте. В них звучит страшная убежденность, от которой и сегодня стынет кровь в жилах. И если, — задумчиво проговорил Патриарх, — в поклонении злу и темноте он нашел возможность победить даже само Время, если он сумел дожить до сегодняшних дней, если он и сейчас пытается повергнуть Империю на колени — страну, которая сперва оценила его способности и знания, а потом осудила его…
— Не повергнуть на колени, а победить, завоевать и править ею, как ему захочется, — перебил Скавр.
— Это еще хуже. Но теперь многое из того, что случилось за долгие столетия, прояснилось и стало куда более осмысленным. Например, странное, варварское, почти звериное поведение халогаев, которые пересекли Астрис во время правления Анфимия Третьего пятьсот лет назад. В немалой степени их удачный поход объясняется дряхлостью Анфимия, однако затем, тремя годами позднее, на престол сел Крисп…
— Боюсь, все эти имена мне неизвестны, — сказал Марк. Это признание опечалило его. Даже после стольких лет жизни в Видессе он все еще был так невежествен во многом, что касалось Империи и ее древней истории!
Марк хотел добавить что-то еще, но Бальзамон больше не замечал его. Глаза Патриарха затуманились. Казалось, старик вперился взором куда-то вдаль и не может отвести взгляда.
Скавр однажды уже видел это выражение на лице Патриарха, и волосы на голове трибуна встали дыбом, а по коже побежали мурашки. Страшные пророческие видения были для Бальзамона ловушкой. Наконец Патриарх очнулся от своего жуткого сна.
— Все то же, то же, — проговорил он с мукой в глухом голосе. — Все то же самое. Все повторяется.
Он произнес эти слова несколько раз, прежде чем окончательно пришел в себя. Марк не посмел спросить Патриарха, что именно тот увидел. Трибун ушел так тихо и незаметно, как только мог.
День выдался теплый, но на протяжении всего пути в лагерь легионеров Марка пробирала ледяная дрожь. Он слишком хорошо помнил, что сказала Алипия о видениях Патриарха: на Бальзамоне лежало проклятие видеть только гибель. Теперь же, когда расстояние между Авшаром и Видессом таяло с каждым днем, трибуну становилось страшно при одной только мысли о том, что он знает, из какой бездны явился колдун.
Донесение разведчиков Туризина оказалось точным. Судя по количеству огней походных костров, мерцающих на краю степи, армия йездов значительно превышала ту, что стояла у них на пути. Порывы западного ветра доносили до трибуна бесконечное скандирование: «Авшар! Авшар! Авшар!» Глухие удары барабанов сопровождали эти крики, и от рокота у любого, кто сражался при Марагхе, мурашки бежали по спине. Трудно было забыть о той кошмарной ночи, когда йезды окружили видессианский лагерь.
Однако Гай Филипп только презрительно фыркал:
— Пускай себе стучат. Они могут не спать и драть глотку всю ночь, если им так нравится. Лично я собираюсь хорошенько выспаться.
Скавр кивнул:
— Гавр не очень любит стоять в обороне, но при необходимости он знает, как это делать.
Император двигался от Амориона на северо-запад, покуда нашел нужное ему поле битвы — степь, резко обрывающуюся оврагом. Здесь высилась одинокая скала с острыми камнями. Видессиане разбили наверху укрепленный лагерь. Несколько отрядов и две легкие катапульты прикрывали более незначительные подходы к вершине.
Авшар даже и не пытался атаковать их. Он бросил свою армию прямо на основную часть имперского войска. В отличие от Туризина, князь-колдун рвался в бой.
Разведчики уже обменивались ударами сабель и стрелами на «ничейной земле», и дикое ржание раненой лошади прорезало вопли йездов.
— Значит, завтра, — рассеянно говорил Гай Филипп, примеряя легионерский шлем, который он одолжил у солдата. Удовлетворившись результатом примерки, старший центурион повернулся спиной к костру и уставился в темноту, пытаясь прикинуть, кто же победил в ночной стычке. Но в такой темени почти невозможно было это узнать.
Спустя некоторое время на лице Гая Филиппа проступило выражение замешательства.
— Насколько я понимаю, — сказал он, — Гавр делает все, как полагается. Почему же мне это так не нравится?
— Потому что мы сидим на месте, — тут же отозвался Виридовикс. Горячий нрав кельта заставлял его жаждать действий еще больше, чем Туризина.
— Это не имело бы значения, будь армия уверена в себе, — возразил Горгид. — Однако наша армия… — Он не закончил фразы и выразительно замолчал.
