Кто может знать, какие тайные мысли скрыты в дневнике снов женщины? Сколь немногие из них осмелились бы открыть страницы этого интимного журнала для прочтения незнакомца.
Как трагично одиноки такие женщины!
И насколько естественно, что они вынуждены бояться, прежде всего того, чтобы не стать неодинокими! Многие боятся признаться в этом даже самим себе, уже не говоря о ком-то другом.
В том тяжелом положении, в котором она оказалась, ее выбор произнесения определенных слов, конечно, не был столь уж неожиданными для женщины.
Это часто имело место в истории многих миров и цивилизаций.
А что еще у них есть, что они могли бы предложить, за исключением их красоты? Но будет ли этого достаточно?
Достаточно ли этого для того, чтобы им сохранили жизнь, и не приведет ли это их, скорее раньше чем позже, на невольничий рынок?
Но такого крика можно было бы ожидать, не столько от любой женщины, оказавшиеся у ног мужчин, сколько, и в особенности от такой, как она, в ком я тысячей способов различал и ощущал подходящесть к этому распростертому положению.
Разве не приходилось ей лежать так или как-то иначе, в ее снах, на гладких алых плитах дворца завоевателя, утопать в длинном ворсе ковра в шатре вождя пустыни, или на палубе пиратской бригантины?
В патологической культуре, конечно, многое приходится скрывать от окружающих, зачастую именно то, что является наиболее ярким, значимым и самым важным.
И уже в следующее мгновение она явно и недвусмысленно предложила себя в качестве рабыни, фактически жалобно попросив о неволе, а затем еще ясно и однозначно объявила себя рабыней. И эти слова: «Я — рабыня», она выкрикнула полностью осознанно. Они исходили из тайных глубин дрожащего, беспомощного, неожиданно извергшего правду вулкана ее «Я».
Каким моментом облегчения, взрыва эмоций, должно быть это стало для нее! В это мгновение она осознала свою женственность, правда, что и говорить, чтобы немедленно захотеть снова спрятать ее и как можно глубже.
Но было слишком поздно.
С этими словами она по своей собственной воле стала рабыней. И такие слова не могут забраны назад.
Дело сделано. С этого момента она беспомощна переквалифицировать, умалить, уменьшить или отменить эти слова, поскольку она теперь рабыня.
Все, что осталось — это только заявить на нее права. Что и было сделано позже, несколькими неделями спустя в Цилиндре Удовольствий, небольшом дополнительном или вспомогательном мире, спутнике основного Стального Мира, которым в тот момент еще правил Агамемнон, Теократ Мира, Одиннадцатый Лик Неназванного. Было еще четыре других таких мира-спутника: Охотничий цилиндр, используемый для развлечения кюров, Индустриальный, в котором было сосредоточена промышленность, и два Сельскохозяйственных Мира, в которых, в значительной степени в автоматизированном режиме, выращивалось множество зерновых культур. Кюры — естественные хищники и, разумеется, они — плотоядны, но в ограниченной среде Стальных Миров они вынуждены были разработать множество консервированных продуктов, годных для их питания. Конечно, было у них и животноводство, на мясо они разводили различных животных, в том числе и людей. Однако после тех услуг, которые оказали повстанцам их многочисленные человеческие союзники, в рассматриваемом Стальном Мире людей больше не едят. Впрочем, насколько я понимаю, во многих других тоже. Прежних людей из скотских загонов, выведенных специально на мясо, теперь подкармливают, заботятся или отгоняют, но больше не съедают. Предполагается, что в конечном итоге они вымрут и исчезнут сами собой, поскольку у этих больших, неуклюжих, тучных животных отсутствует желание размножаться. В прошлом их численность поддерживалась посредством искусственного оплодотворения.
Корабли Пейсистрата, кстати, были пришвартованы в доках Цилиндра Удовольствий, и именно оттуда вышел один из его кораблей, взявший курс на Гор.
— Рамар ушел, — констатировала брюнетка, не отрывая глаз от леса.
— Да, — кивнул я.
— Вы освободили его, — сказала она.
— Конечно. Он должен быть свободным.
— А разве я не должна быть свободной? — поинтересовалась девушка.
— Нет, — отрезал я.
— Я не возражаю быть той, кто я есть, — поспешила заверить меня она.
— Не имеет никакого значения, возражаешь ли Ты или нет, — пожал я плечами.
— Я понимаю, — вздохнула девушка. — Мое желание — ничто.
— Точно, — согласился я.
— Вы предпочитаете держать меня таковой?
— Конечно.
— Почему? — спросила она.
— Ты — женщина, — напомнил я.
— Есть много свободных женщин, — заметила брюнетка.
— Верно, — не стал отрицать я.
— Вы полагаете, что все женщины должны быть рабынями?
— По крайней мере, самые желанные — обязательно, — заявил я. — Они представляют наибольший интерес. Другие не имеют значения.
— Я слышала, что гореане считают, что все женщины должны быть рабынями, — сказала она.
— Вероятно, тебе не сложно было бы найти свободную гореанку, которая будет яростно отрицать это, но, с другой стороны, она просто не была в ошейнике.
— А если бы она побывала в ошейнике, то она бы передумала?
