— Не спеши. Эту ситуацию можно объяснить двумя способами, — ответил я. — Либо он действительно всё забыл, и теперь нам придётся лечить амнезию, либо в нём находится другая душа. Другой человек.
— В обоих вариантах мы по уши в дерьме, — подытожил Синицын. — Но первый всё же более предпочтителен. Так у нас хотя бы есть шанс вернуть ему воспоминания.
— Что конкретно он сказал, когда ты его посетил? — спросил я.
— Он решил, что я один из сотрудников госпиталя и попросил, чтобы я принёс ему еды, — принялся объяснять Синицын. — Ну… Я решил, что он плохо себя чувствует, и набить желудок — это то, что ему сейчас действительно нужно. Сходил на кухню, попросил дополнительную порцию для него, принёс ему. Он сразу же принялся жрать. Да! Именно жрать. Чуть ли не руками суп хлебать начал. Вернее… Если честно, я не уверен, что ты хочешь это знать.
— Хочу, рассказывай все подробности, — велел я.
— Он лицом в тарелку с супом опустился и просто выпил его. Мне показалось, что он даже ложку в руки взять не может. Такое ощущение, что этот ритуал повредил его нервную систему. Иначе я не знаю, как объяснить такое поведение, — произнёс Илья.
— Ты ему представился? Имя своё назвал? — продолжил расспрашивать Синицына я.
— И своё назвал, и твоё, но он сказал, что понятия не имеет, о ком идёт речь. И разговаривает Евгений как-то странно. Будто он не аристократ, а крестьянин. Нет… Даже крестьяне разговаривают лучше. Не знаю, как бы помягче выразиться. В общем, мне кажется, что он теперь умственно отсталый.
Ну просто «прекрасно»! Все варианты не вселяют надежды. Умственная отсталость, повреждённая нервная система, другая душа… И ведь это только догадки Синицына. На этом список не заканчивается. Когда я его осмотрю, может появиться ещё несколько вариантов потенциального диагноза.
Когда мы с Ильёй вошли в госпиталь, нас тут же встретил Александр Разумовский. Главный лекарь утёр пот со лба и тут же заявил:
— Я больше не могу его здесь держать, Алексей Александрович. Простите меня. Понимаю, что он — близкий вам человек. Но этот пациент уже попытался напасть на моих сотрудников. А ранее угрожал городовым. Если не хотите, чтобы он оказался в тюрьме, придётся перевести его в лечебницу для душевнобольных.
О нет! Только этого не хватало. Я прекрасно знаю, как выглядели такие лечебницы в девятнадцатом веке. Если в моём мире тяжёлых психически больных держали в специальных палатах, то тут ситуация совершенно иная.
Не могу сказать, что в двадцать первом веке ситуация прямо-таки радужная, когда речь заходит о психах, но в моём мире им пытались создать хоть какие-то более-менее благоприятные условия. Безобидных пациентов держали в обычных палатах, ухаживали за ними, позволяли гулять по территории лечебницы, предлагали им реабилитационные процедуры и досуг. Опасных для окружения больных обездвиживали и содержали в специальных камерах, где они не смогут навредить ни себе, ни другим.
Но то будет лишь через двести лет. На дворе девятнадцатый век, когда к психически больным относятся как к бесправным существам. Как к животным со скотного двора.
Оскорбления, избиения, пытки. Так было в истории моего мира, но не удивлюсь, если и здесь практикуется нечто подобное. Скорее всего, в этой реальности к ним относятся ещё хуже, поскольку тут веруют в демонов и прочую нечисть. И даже образованные лекари могут запросто заключить, что пациент одержим каким-нибудь потусторонним паразитом.
— Александр Иванович, не спешите, — сказал ему я. — Для начала позвольте мне пообщаться с ним лично. В психиатрическую лечебницу вы всегда успеете отправить этого человека. Но ещё есть шанс, что я смогу восстановить ему рассудок.
— Если честно, после всего, что мне пришлось увидеть, работая с вами, я даже не удивлюсь, если вы воду в вино превратите, — усмехнулся он. — Но с этим пациентом точно всё кончено. Я уже видел таких, как он. Вы уж простите за подробности, но он только что… Как бы помягче выразиться…
— Говорите как есть. Я — человек простой. Всё пойму, — ответил я.
— Он помочился в углу своей палаты, — поморщился Разумовский. — Теперь-то вы понимаете, что с ним что-то не так?
— И всё же я его осмотрю. Давайте договоримся, что подводить итоги насчёт его состояния мы будем только после того, как я выставлю диагноз. Понимаю, что я здесь не работаю и не имею никакого веса, но…
— Вы имеете вес, — ответил Разумовский. — Ваши записи я уже начал использовать, как свои, честно говоря. Надеюсь, вы не будете обижаться. Вы — грамотный человек, кто бы что не говорил. Поэтому я не против, если вы побудете с этим, мягко говоря, странным пациентом наедине. Если уж вы не вернёте ему разум, то уже никто не сможет это сделать.
Получив разрешение Разумовского, я направился к палате, где лежал Евгений Балашов. Или то, чем он в итоге стал. Городовых, к счастью, у его палаты не оказалось. Видимо, они уже решили, что он абсолютно невменяем.
И, между тем, это тоже огромный минус для нашего завтрашнего дела. Один из самых главных свидетелей, который может пролить свет на ситуацию с Виктором Балашовым, вышел из игры.
