– Ладно, наверное, я все же дам тебе второй шанс, – уступил Ферал, пытаясь отдышаться.
– Это я даю тебе второй шанс, – поправила его Руби, и когда она отодвинулась, чтобы заговорить, между их губами заблестела нить вышеупомянутой слюны.
– Откуда мне знать, что ты меня не обожжешь? – спросил Ферал, при этом опуская руки на ее бедра.
– О, – безразлично пожала плечами Руби. – Такое может произойти, только если я полностью потеряю голову. – Их языки двинулись навстречу друг другу и сомкнулись. – Ты должен быть очень хорош. – Стукнулись зубы. Прижались носы. – Я не особо волнуюсь.
Ферал чуть не обиделся и имел на то полное право, но к тому времени произошло несколько довольно любопытных событий, и юноша научился держать язык за зубами, а если точнее – применять его в более интересных целях, чем ссора.
Можно подумать, что губы и языки довольно быстро исчерпают свои возможности, но не тут-то было.
– Опусти руку сюда, – выдохнула Руби, и Ферал повиновался. – Теперь сюда, – приказала она, но он ослушался. К ее глубочайшему удовольствию, у рук Ферала была сотня собственных мыслей на этот счет, и ни одной скучной.
Сердце цитадели опустело от призраков. Впервые за десять лет Минья осталась одна. Она сидела на выступе, идущем по окружности большой сферической комнаты, и ее ноги свисали с края – очень короткие тощие ноги. Они не раскачивались взад-вперед. В ее позе не было ничего детского или беззаботного. В ней едва теплилась жизнь, не считая еле заметных вздохов. Девочка будто окаменела. Ее глаза были широко распахнуты, лицо лишено всяческих эмоций. Спина ровная, грязные руки так крепко сжались в кулаки, что казалось, кожа на костяшках вот-вот лопнет.
Ее губы шевелились. Чуть-чуть. Она что-то шептала, снова и снова. Девочка вернулась на пятнадцать лет назад – в эту же комнату в совершенно другой день.
Тот самый день. День, к которому она пригвоздила себя навеки, как мотылек, тельце которого проколото длинной блестящей булавкой.
В тот день она схватила двух младенцев, держа их одной рукой. Им это не понравилось, как и руке, но ее нужно было освободить, чтобы взять других детей: их крошечные ручки были сжаты в ее скользкой от пота ладони. Двое младенцев в одной руке и двое детей, плетущихся рядом.
Она привела их сюда, протиснула через проем почти закрывшейся двери и собралась уже бежать за остальными. Но бежать было не за кем. Минья была на полпути к яслям, когда раздались крики.
Порой ей казалось, что она застряла в то мгновение, когда резко остановилась и услышала эти вопли.
К тому моменту Минья стала самой старшей в яслях. Киско, которая могла читать мысли, была последней, кого увела Корако, и уже не вернулась. До нее был Вэрран, чей крик сеял панику в разумах всех, кто его слышал. Что же касается Миньи, она знала, в чем заключался ее дар. Знала не первый месяц, но виду не подавала. Когда они поймут, то заберут ее. Посему девочка хранила секрет от богини секретов и оставалась в яслях так долго, как могла. Вот так она и оказалась там в тот день, когда люди восстали и убили своих господ, и все было бы нормально – Минья не питала теплых чувств к богам, – если бы они на этом остановились.
Она все еще находилась в том коридоре, слышала крики и их ужасное кровавое затихание. Минья всегда будет там, и ее руки всегда будут слишком маленькими, как в тот день.
Но внутри она изменилась. Девочка больше никогда не позволит слабости, мягкости, страху или некомпетентности сжать ее в ледяных тисках. Тогда она еще не знала, на что способна. Ее дар не испытывали. Ну разумеется. Если бы его испытали, Корако вывела бы ее на чистую воду и забрала. Поэтому Минья не знала всей масштабности своего таланта.
Если бы она знала, то могла бы всех спасти.
В тот день в цитадели случилось столько смертей… Минья могла бы подавить волю тех призраков – даже призраков богов. Только представьте!
Представьте.
Она могла заставить служить себе самих богов, и Скатиса тоже.
Вместо этого она спасла четверых и поэтому навсегда останется в том коридоре, слушая убывающие один за другим крики.
Ничего не делая.
Ее губы продолжали шевелиться, повторяя из раза в раз одни и те же слова:
– Это все, кого я могла унести. Это все, кого я могла унести.
Не было ни эха, ни резонанса. Комната пожирала звук. Она поглощала ее голос, слова и вечные неудовлетворительные извинения. Но не воспоминания.
От них ей никогда не избавиться.
– Это все, кого я могла унести.
– Это все, кого я могла унести…
