Я свернул в переулок где-то в Вест-Энде. У черного входа перекуривали драконы и тигры, богини и демоны, клоуны и фокусники. Они быстрыми движениями смахивали пот со лба, чтобы не смазать грим. У Стеня напротив стояли вышедшие в тираж красные телефонные будки.
Бездельник отварил дверь и скомандовал:
– …back to work lads.
Богини накинули на плечи крылья, клоун приладил на место красный нос, драконы и тигры спрятали лица за громоздкими масками.
И карнавал исчез в черной дыре. Бездельник подмигнул и крикнул мне:
– Ты с нами?
А потом захлопнул дверь.
Вечер я провел в Гайд-Парке. Я плелся вдоль озера. Меня окликнул шепелявый голос. Пунцовые щеки остужал веер воскресной газетной сплетни.
– Сашаа, рад встрече. Изучаешь город?
Профессор. Он усадил меня на лавку и направил ладонью взгляд в сторону гусей. Узкие манжеты сдавили по-детски припухлую ладонь.
– Кажется, что еще вчера они впервые взлетели и нашли дом. Да, представь себе, для любой птицы домом навсегда останется то место, которое она впервые увидела с высоты собственного полета.
Его руки нашли опору в скамейке и раскачивали мультяшное туловище.
– Навык полета врожденный, да. Но, запомни, маршрут для перелета они выбирают не инстинктивно, нет. Видимо, каждое поколение выучивает его заново, набираясь опыта в стае. Такова их природа. Бог его знает, сколько тысяч лет они так летают, выбирая год за годом один и тот же путь.
Профессор поджал медно-седые брови, приподнял подбородок и сказал:
– Счастливое и беззаботное лето, не правда ли?
Эшафот молчания. Яма голода. Электрический стул лжи. От груди точно отняли рукавицы надзирателя надежд, и я выложил Профессору всю историю как на духу. Я уперся в твидовое плечо и захныкал. Так бессильно, что сгореть, провалиться, раствориться бы.
– Знаешь, если тебя и не надули бы в туристическом агентстве, то вряд ли сейчас было бы легче. Этот город гостеприимный, как рукопожатие медведя. Ненастный, алчный, беспокойный Лондон. Я преподаю, чтобы свести концы с концами. Моя воля, вернулся бы на двадцать лет назад и ни ногой сюда.
Профессор расстегнул терракотовую пуговицу жилетки и вывалил на колени полусферу живота.
– О, гляди.
Он вскочил, сбросил пиджак и, подбежав к берегу, толкнул землю облупленными башмаками и подпрыгнул.
– Взлетел!
Вынырнув из-за его тела, в небо взлетела стая гусей. Позолота заката припорошила их крылья. Профессор сник в одышке. Пальцы выколупали верхнюю пуговицу из петлицы и освободили горло от хомута воротника. Голос захрипел на две октавы ниже обычного:
– Видел, он взлетел! В-з-л-е-т-е-л!
АНГЛИЯ МОЖЕТ ВЫИГРАТЬ СЕРИЮ ПЕПЛА ВЕЧНЫЙ СТРЕСС
КОРПОРАТИВНАЯ КУЛЬТУРА НАЖИВАЕТСЯ НА НЕСЧАСТЬЕ
ИССЛЕДОВАНИЕ: РАБОТАТЬ ДО 80 И НЕ НАКОПИТЬ НА СТАРОСТЬ
Мэтти распластался на пути из коридора в гостиную. Он постанывал, сложив ладони над грудью, как праведная монахиня на смертном одре.
– Вроде прет. Или это со вчера. – Он вытащил язык, отштукатуренный белым налетом. – Нам конец, дружище.
Нам – так я и стал соучастником. Говорит: она позвонила и сказала, что через час приедет вместе с предками. А я в полный ноль, братишка. Помоги-ка.
Я служил костылем для уставшего тела. Его стопы плюхали по асфальту, как по мягкому донышку детского бассейна. В замедленном режиме мимо проплывал район: трезубцы дымоходов, зашторенные окна эркеров и глухие темно-каштановые стены. Ямайский ресторан сменил польский магазин, за которым последовали китайская забегаловка и центр дзена, лечебных трав и акупунктуры.
Мы пересекли мост и прошли вглубь повторяющихся улиц. Мэтти приметил дом у перекрестка и поковылял к нему. Мы спустились ниже уровня первого этажа и попали в полутемный подвал. Теснота зудела на коже. Закуток еще меньше, чем у Вудхэдов. В прямоугольник втиснули одну двухэтажную кровать. Мэтти на коленках дополз до нижней полки и наполовину стянул брюки.
– I owe you one, mate.
Говорит: дыра-дырой. Я храню здесь вещи и появляюсь время от времени, но так место свободно. Сосед – варвар, но это лучше, чем ничего. Заглядывай, если Карен доконает.
– Карен?
– Мамаша Вудхэд. Помоги-ка.
Мэтти попросил убрать одеяло с постели. Белую простынь покрывали островки из бычков и пепла. Я стряхнул их, разгладил простынь и взбил подушку. Ладони стали серыми.
Я перевалил Мэтти на кровать и вышел.
Грянул дождь. В монохромном цвете город стал контрастным и будто бы более подлинным. Бесстрастным и нечувствительным. Косые штрихи шли через улицы и мосты, очерчивали прямые углы каменных зданий и непрозрачных витрин. Желтые, красные, зеленые – вода разбавляла огни всех огней и, забирая их цвет, размывала толпу, афиши, одиночные кэбы и автобусы, которые ползли к набережной.
Я наклонился к луже и смыл пепел с рук. Грязные струи стекали по линии жизни и падали в дождевую воду, сгущая ее черный цвет. Сейчас снова прошло.
Я приподнял створку и перемахнул в каморку. По потолку ползла черная тень. Она зажгла настольную лампу.
– Непристойно и возмутительно. Вы нарушили все правила, принятые в нашем доме. Я сообщу об этом в школу.
