Великан бросил на стол конверт. Я достал деньги, послюнявил палец и облизал губы. Я помню, что так делала Ба, чтобы не обсчитаться.
– Здесь больше, чем я просил.
– Это от меня. Вернешь без процентов. Не знаю, что ты затеял, но деньги лишними не бывают.
Мы проболтали до предрассветной мглы, перебирая бедлам первого курса. Такси, что кометами несли прочь из чернильной вселенной города; имена и лица, которые и помнишь не дольше вспышки стробоскопа, но вдруг инъекция полуслова, и они живые, и теплые, и бесконечно близкие. И как бы далеко мы ни сбегали по ту сторону ночи – финишировали всегда здесь, в доме Великана, приюте беспечных дней.
Музыка угасла.
По окну пробежал агатовый отблеск.
Я обернулся. Из глубины гостиной шла красная волна. Она лизала жаром лакированные стены коридора, отрезав путь к лестнице. Пожар.
Великан впечатал кулак в плечо.
– За мной.
Я засунул деньги в конверт и рванул следом за ним на задний двор. Его ладони сложили батут. Я наступил на них, и пружинистая сила вытолкнула меня к каркасу из арматуры, которую обвивали виноградные лозы.
Я ухватился за ребра железных прутьев и, раскачиваясь, пробирался вперед – к крыше гаража, примыкавшей ко второму этажу.
В окне горел свет. Электрический свет.
На кадыке в набат било сердце. В два прыжка я преодолел путь к окну. Закрыто. Я снял футболку, обмотал костяшки и разбил нижний прямоугольник окна. На ржавчину подоконника прыснула кровь. Я сунул руку в пасть стеклянных клыков, выдернул шпингалет и поднял раму. Перевалился внутрь.
Тела бездельников лежали у погасшего камина. Головы прильнули к экрану ноутбука. На нем лагала онлайн-трансляция почасового греха. В его цифровой витрине спала хранительница – сном V-образно расставленных ног.
Я отвесил бездельникам пощечины. Тела восстали из спячки, захлопнули ноут и полезли в спасительную прорубь окна.
Меня ждала комната у лестницы. Покидая ее до полуночи, я оставил дверь приоткрытой.
Бледные веки омертвили лицо. Ее лицо. Теперь незнакомое и чужое.
Я просунул левую руку под сгиб коленей, а правую – под фарфоровую шею.
– Сексанебудет.
Кода ангажемента отзвучала и, попав в раковину сердца, завершила симфонию разочарования.
Я взял ее на руки и выскочил в коридор.
Горячий воздух наполнил легкие.
Она же как бы спит. Ее хранит желание быть спасенной. Я передаю ее бездельникам через окно, оглядываюсь и выхватываю стоп-кадр на голубой глазури камина: пламя проникает в спальню, чтобы уничтожить улики несбывшийся близости.
По водосточной трубе я скатился вниз. Веки разъело дымом. Сквозь них я едва различал двухмерные фигуры, как в первобытной игре на приставке.
– Вывез. – Молот Великана прилетает между лопаток. Я падаю на мокрую траву. Кровь горит в венах.
Дом стоял на отшибе. На юг – поле. На север – заброшенный скотомогильник. За ним – кривая линия домов. Живых окон наперечет. Помощи не ждали.
Перекрытия рухнули. В глотку пожара соскользнули пластины шифера. Искры взлетели к облакам и расплавили паутину лунного света.
По инерции мы таскали ведра из колодца и врубили садовые шланги. В ответ дух огня распускал все новые и новые пряди, которые опадали на раскаленные кирпичные стены.
И дом исчез быстрее, чем намек на любовь сегодня ночью.
– Хорош. Сгорело, – остановил нас Великан.
Рассвет. Она, сложив на ладонях орнамент слез, покидала меня. Просвет голубых глаз отразил прямоту лукавого сердца.
– Скажи хоть слово. Слышишь?
Нас разделял один шаг, а через 48 часов – на три миллиона девятьсот семьдесят три тысячи больше.
КД – только так. Я не выдам истории ее имени. Она протянула на прощание ладонь. Я приставил пальцы к запястью, отмерил шесть секунд и умножил удары пульса на десять. Я искал ответ – волнуешься ли, участилось ли, переживаешь… Шестьдесят ровных и последовательных ударов. Под их бой черешневые губы коснулись моих – близостью безвредной, как пожар июльского полдня.
Мякоть поцелуя отпряла от лица, и я нащупал во рту горечь. Она обволокла нёбо исцелительным, как плацебо, заветом – воротиться до того, как исчезнет наше восемнадцатое лето.
Я еще чего-то жду под обгоревшими ветвями яблони. Огонь лишил ее плодов грядущего августа. В свете фар цветут бусины крови на шелке ее коленок.
– Я вернусь в августе. У нас останется целый месяц, – говорю и не верю.
На прощание КД обмотала мне руку шейным платком. Роскошный кубический узор приник к ране. Она напитала его темной влагой. Ткань потеряла цвет, и узор было не различить, когда автомобиль такси, качаясь в проселочной колее, дополз до поворота на большую дорогу, которая вела в город и дальше к разлуке.
На земле коченела тень дома. Лучи зари проткнули темень, нависшую над полем. А дальше, на огрызке горизонта, чернели купол и погост.
– Засунули в Москву на стажировку. Торговая контора. Повезет – останусь до августа.
– Буду зубрить матан, чтобы перевестись в нормальный универ. Здесь будущего нет.
– С тобой все ясно, бездельник. В Лондон.
– Ты же туда не собирался. Чё изменилось-то? Решил свалить?
