Локоть вперед.
– Карточка.
Локоть назад.
– Наличные.
Мама молчит. Качели локтей пошатывают стол, поднимая волну в чашке чая. Она бежит к золотой кайме, оставляя за собой след перезаваренного ассама.
На ручке чашки болтается портрет индийской принцессы. Мама обматывает ее шею нитью от чайного пакетика.
– Вот приглашение от университета.
Она подкладывает под микроскоп глаза подпись декана, круглую печать и перечень курсов: маркетинг, международный бизнес, рынки капитала… Все, что я выдумал для солидности, сечешь.
Поначалу я боялся, что она раскусит затею, но технологии дарят нам радость создания любых грез в высоком разрешении. Неправда – то же, что и правда, но в подарочной упаковке.
– Зрители потихоньку покидают трибуны. Кажется, надежды отыграться больше нет.
Мама накрывает приглашение ладонью. Локти фиксируют стол в равновесии.
– В чем проблема, скажи? Всего-то три месяца. Стипендия покроет проживание и обучение. Еще возьму подработку – мне хватит и сотни в неделю.
Она роняет лицо в ладони и сквозь их преграду произносит:
– Я уже это слышала. Как же… Как же…
Электричество исчезло. Пуховый сумрак наполнил комнату. Холодильник умолк. Мама разрывает портрет индийской принцессы на две симметричные части.
– Да сколько можно…
Она вскакивает. Пышная тень падает на матовые дверцы кухонных шкафчиков. Мама вытряхивает ящики. В воздух взлетают специи, ножницы, спички, булавки, заколки, моток ниток, градусник, упаковка ацетилсалициловой кислоты и зажигалка.
– Ну куда же я дела их?..
Я ловлю зажигалку, добываю огонь и навожу пламя на шкаф у холодильника.
– Свечи – на верхней полке, ма-а-ам. Послушай, давай договорим. Это только на лето.
Ее лицо белеет, точно на него наложили черно-белый фильтр и выкрутили до предела яркость.
– Откуда? Эта интонация, взгляд… Как же. Ты же не был, не слышал… Это ее слова.
– Я слышал все.
– Все?
– Все, ма-а-ам. И запретные слова тоже. Она не сбежала, а уехала, да?
Меня прерывает крик комментатора: «Какой момент! Мяч прошел в сантиметрах от штанги!».
Я ждал этот раунд. Счет в мою пользу. Меня остановит лишь пропущенный удар. Корпус на тридцать градусов влево. Мимо свистит апперкот маминой печали. Я выбрасываю ответный и короткий удар.
– И я-то вернусь.
Мой взгляд зашторили. Лязгает разбитая губа. Стыд сверкает на подбитых скулах.
– Она говорила так же.
Мама зажгла свечу. Ее взгляд секвенирует геном моей лжи. Я так и не приноровился ей врать и не оставлять улик на месте преступления.
Семь.
Восемь.
Девять.
Мой внутренний рефери чеканит хронометраж до объявления нокаута.
Десять.
Проиграл.
Мама оглядывает меня. Привстает на носочки и семенит ко мне. Кухня в семь с половиной квадратных метров стала для нее неприступным и трепетным морем. В невидимых водах ее ноги потянуло назад глубоким течением. Того и гляди утонет.
Я подхватываю ее за локти и подтягиваю к себе.
– Саша-а, Сашаа… – Долгий выдох прощания прикрепляет к имени необязательную и протяжную «а» – примету местного выговора, которую не замечаешь до той поры, пока не покинешь дом.
Вернулся свет. Пропищала микроволновка. Загудел холодильник.
Мама достает из сердца тот самый первый поцелуй и быстрым движением губ впечатывает его на вечное хранение в щербинку от ветрянки меж моих бровей.
В комнату влетел охрипший голос комментатора:
– Финальный свисток. Поражение. Берегите себя.
Я добил время в комнате Ба. Свет мерк в шторах. Его яркости хватало, чтобы обнажить два параллельных столпа пыли. Они поднимались от паркета к пожелтевшим абажурам, точно линии на кнопке паузы. На зеркале так и висела простыня.
Спины полок гнули собрания сочинений, словари и морские раковины – хранители волн. Их покой сторожили рядовые солдаты семейных воспоминаний – отпечатки каких-то дней на фотобумаге. Как и у тебя, бездельник. Летняя река. Первый класс. Какая-нибудь новогодняя открытка.
Я взял одну из них. Июль. Белый полдень. На кончиках пальцев – парики малины. Беззубые кисельные десны. Под ногами – приставка и джойстики. Рядом с моим ухом – излом. Грубый, как рубец.
Я отогнул его. Как в детской книжке-раскладушке, появилась спрятанная картинка. Аквамариновый джемпер с Микки-Маусом. Мама заплела мелкий бес кучерявых волос в рыжую косу.
Она.
Я оторвал ее по линии залома. На оборванном фото остались трое: папа, мама и я. Пленница обнуленной любви переместилась во внутренний карман.
Я подошел к секретеру. Кружевная ткань укрывала любимую игрушку детства – радиолу. Я включал ее, и на панели управления теплым светом горели названия городов. Берлин, Париж, Белград, Прага, Тирана, Хильверсум, Вена, Брюссель и Лондон. Я выбирал диапазон радиоволн, выставлял громкость, крутил ручки настроек, достигал нового города, закрывал глаза и мечтал, будто я стою в аэропорту у табло с расписанием полетов и могу купить билет на любой рейс.
Я положил ладони на лакированную деку. Тепло проникло сквозь пальцы и, попав в кровоток, обогрело тело. Я услышал табачный голос Ба:
– Сашаа, повтори за мной.
В кресле дымит папироса. Ухмылка разминает парчовые складки на щеках. Язык Ба совершает финт и заскакивает из прикуси зубов обратно в рот:
